Гудки в трубке разорвали разговор. По-дурацки как-то все. Взаимные обиды, оправдания. Когда с ними все это случилось, когда? Ведь не сегодня, и не вчера. И все произошедшее теперь будто вскрыло давно наболевший нарыв. Даже Яна сейчас это отчетливо поняла, каждый из них жил своей жизнью. Вроде вместе, но не рядом, не близко, не душа в душу. И слова любви, как лейкопластырь на открытый перелом. Вроде есть, но как-то смешно. Что ей делать теперь? Что? Как оставить Лешку тут, в довесок ко всем проблемам. Стыдно. За свою слабость, за свою ненависть. Ребёнок ни в чем не виноват. Только в том, что существует.
Теплая и тяжелая рука опустилась ей на плечо. Она и не заметила, как к ней подошла свекровь. Накинула Янке на плечи тонкий полушалок и присела рядом, неуклюже, стараясь не бередить свою натруженную спину.
— Что же ты, ласточка наша, не бережешься? На холоде тут, после бани…
— Да мне не холодно вроде, спасибо. — Яна поправила полушалок на плечах и улыбнулась свекрови. — Сашка звонил, я тут присела, чтобы не шуметь.
— А вы шумите? Ох, прости. Прости, глупую. — Свекровь внимательно посмотрела на Яну и покачала головой. — Обижаешься не меня? Не обижайся на старую дуру, не надо.
Яна хотела возразить, но Нина Григорьевна лишь махнула рукой и сразу продолжила:
" Знаю, Яночка, что плохо тебе, знаю отчего к нам в гости приехала. Вот что я тебе скажу, милая. Не мучай себя. И жизнь свою не кляни. Конечно, безысходность каждому своя, и порой кажется нет горше выданной доли. Ты знаешь, я ведь так рада была, что Сашка тебя, такую, словно куколку фарфоровую, полюбил. Привел, я ведь слова вам плохого не сказала, хоть и знала, видела наперёд, нелегко вам жизнь совместная дастся. Но рада была, что ума у него хватило тебя в этой глуши не губить. Уехать в город. Да и там, я знаю, тебе не сладко. Но это ведь малая жертва…
Мне вот муж такого счастья не предоставил. Я за него вышла, мне со свекрухой жить пришлось. Люто она меня невзлюбила. Да я не сдавалась. Мужа своего обожала до одури, думала, все преодолеем вместе. А мать его, кажется, со свету меня сжить решила: и издевалась, и била. Только муж на все прикрывал глаза. Он, тогда передовик, старше меня на десяток, уважаемый человек. А я что? Вертихвостка мамкина, любимица папкина. Их когда не стало, братья-сестры дом быстро продали, поделили наследство на крохи. Да и те у меня свекровь отобрала. Свиней накупила, потом же сама их и погубила, скормила им горячей картошки. Вроде уж тут я решилась голос свой подать, да отступилась. Поняла, что понесла первенцем. Думаю, куда мне теперь, брюхатой. Ох, и до чего ходила я тяжело.
Как вспомню, до сих пор дурно. Приду с работы, а свекруха встанет у плиты и нажаривает лук, пока мне плохо не станет. Я выскочу во двор, а она жарево — в помойное ведро. Наревусь, дождусь мужа на улице. Хорошо, если трезвый придет. Погулять он крепко всегда любил.
А однажды не утерпела, жаловаться начала. Дура молодая, не понимала, в чем смысл мужниной роли. Начала ему предьявлять, пьяному. Толкнул, расшиблась, скинула. Еще полгода проболела. Ушла, конечно, потом, не смогла так больше. На прощание скандал знатный вышел, с ревностью, с побоями. А я все равно ушла. Такой он, Васька мой, молчит-молчит, а потом все как ушатом на голову выльет.
Я в приживалки к тетке прибилась, пока с горя мой Васька еще полгода пил беспробудно. Потом свекровь как-то враз сникла и в зиму тоже слегла. Меня знаешь как в деревне судили! Как-будто я свинья неблагодарная! Не выдержала, вернулась. Ходила за ней до последнего, а она словно из ума выжила. Я каждый день подле нее, а она не узнает. Померла к весне, слава богу. И Васька пить перестал. Зажили, скрепя сердце. Любовь-то вроде как ушла уже. Потом снова я понесла, уже с Сашкой. И муж вроде как изменился, обхаживать стал, заботиться. Молча, конечно, сопком все. Но и тому рада была. И дочку потом следом родили. И жить мирно стали, не хуже других. Мой целый день на работе, я — на хозяйстве, да с детьми. Знаешь, безысходность, она разная бывает… Я к чему это все? Лешку ты можешь оставить. Оставь, если горечь душит. Мне не страшно, я справлюсь, у меня гордыню по молодости еще выбили, граблями да метлами по спине. И мне, дочка, все равно от какой бабы мой внук. Хоть от тебя, хоть от проходимки той. Он Сашкин, сына моего, кровиночка наша!
Любовь не меряют по-другому, только так, когда в беде, когда можешь через гордыню переступить. Я рада, что ты приехала. А в ваши с Сашкой дела не полезу, не советчик я вам. Внука оставь, мы присмотрим. Он нам только в радость."
Свекровь, словно выдохшись, привстала. Теперь небрежно погладила ещё раз Янку по плечу, словно в поддержку и, снова тяжело вздохнув, ушла в сторону дома.
Сашка втянул тяжелый, пропитанный газом и отработкой воздух. Ветерок бы, чтобы развеяло этот смог. Но уже который день стояла жара, оттого и душно даже вечером.
