Бог речной замолчал. Удивленья достойное делоТронуло всех. Но один над доверием их посмеялся, —Иксионид, – презритель богов, необузданный мыслью:«Выдумки – весь твой рассказ, Ахелой, ты не в меру могучейСилу считаешь богов, – будто вид и дают и отъемлют!»И поразилися все, и словам не поверили дерзким.Первый меж ними Лелег, созревший умом и годами,Так говорит: «Велико всемогущество неба, пределовНет ему: что захотят небожители, то и свершится.А чтобы вас убедить, расскажу: дуб с липою рядомЕсть на фригийских холмах, обнесенные скромной стеною.Сам те места я видал: на равнины Пелоповы посланБыл я Питфеем, туда, где отец его ранее правил.Есть там болото вблизи, – обитаемый прежде участок;Ныне – желанный приют для нырка и лысухи болотной.В смертном обличье туда сам Юпитер пришел, при отце жеБыл отвязавший крыла жезлоносец, Атлантов потомок.Сотни домов обошли, о приюте прося и покое,Сотни к дверям приткнули колы; единственный – принял,Малый, однако же, дом, тростником и соломою крытый.Благочестивая в нем Бавкида жила с Филемоном,Два старика: тут они съединились в юности браком.В хижине той же вдвоем и состарились. Легкою сталаБедность смиренная им, и сносили ее безмятежно.Было б напрасно искать в том доме господ и прислугу,Все-то хозяйство – в двоих; все сами: прикажут – исполнят.Лишь подошли божества под кров неприметных пенатов,Только успели главой под притолкой низкой склониться,Старец придвинул скамью, отдохнуть предлагая пришельцам.Грубую ткань на нее поспешила накинуть Бавкида.Теплую тотчас золу в очаге отгребла и вечернийВновь оживила огонь, листвы ему с сохлой короюВ пищу дала и вздувать его старческим стала дыханьем.Связки из прутьев она и сухие сучки собираетС кровли, ломает в куски, – котелочек поставила медный.Вот с овощей, стариком в огороде собранных влажном,Листья счищает ножом; супруг же двузубою вилойСпинку свиньи достает, что коптилась, подвешена к балке.Долго ее берегли, – от нее отрезает кусочекТонкий; отрезав, его в закипевшей воде размягчает.Длинное время меж тем коротают они в разговорах, —Времени и не видать. Находилась кленовая шайкаВ хижине их, на гвозде за кривую подвешена ручку.Теплой водой наполняют ее, утомленные ногиВ ней отдохнут. Посредине – кровать, у нее ивяныеРама и ножки, на ней – камышовое мягкое ложе.Тканью покрыла его, которую разве лишь в праздникИм приводилось стелить, но была и стара, и потертаТкань, – не могла бы она ивяной погнушаться кроватью.И возлегли божества. Подоткнувшись, дрожащая, ставитСтолик старуха, но он покороче на третью был ногу.Выравнял их черепок. Лишь быть перестал он покатым —Ровную доску его они свежею мятой натерли.Ставят плоды, двух разных цветов, непорочной Минервы,Осенью сорванный терн, заготовленный в винном отстое,Редьку, индивий-салат, молоко, загустевшее в творог,Яйца, легко на нежарком огне испеченные, ставят.В утвари глиняной всё. После этого ставят узорный,Тоже из глины, кратер и простые из бука резногоЧаши, которых нутро желтоватым промазано воском.Тотчас за этим очаг предлагает горячие блюда.Вскоре приносят еще, хоть не больно-то старые, вина;Их отодвинув, дают местечко второй перемене.Тут и орехи, и пальм сушеные ягоды, смоквы,Сливы, – немало плодов благовонных в разлатых корзинах,И золотой виноград, на багряных оборванный лозах.Свежий сотовый мед посередке; над всем же – радушьеЛиц, и к приему гостей не худая, не бедная воля.А между тем, что ни раз, опоро́жненный вновь сам собою, —Видят, – наполнен кратер, вино подливается кем-то!Диву дивятся они, устрашились и, руки подъемля,Стали молитву творить Филемон оробелый с Бавкидой.Молят простить их за стол, за убогое пира убранство.Гусь был в хозяйстве один, поместья их малого сторож, —Гостеприимным богам принести его в жертву решили.Резов крылом, он уже притомил отягченных летами, —Все ускользает от них; наконец случилось, что к самымОн подбегает богам. Те птицу убить запретили.«Боги мы оба. Пускай упадет на безбожных соседейКара, – сказали они, – но даруется, в бедствии этом,Быть невредимыми вам; свое лишь покиньте жилище.Следом за нами теперь отправляйтесь. На горные кручиВместе идите». Они повинуются, с помощью палокСилятся оба ступать, подымаясь по длинному склону.Были они от вершины горы в расстоянье полетаПущенной с лука стрелы, назад обернулись и видят:Все затопила вода, один выдается их домик.И, меж тем как дивятся они и скорбят о соседях,Ветхая хижина их, для двоих тесноватая даже,Вдруг превращается в храм; на месте подпорок – колонны,Золотом крыша блестит, земля одевается в мрамор,Двери резные висят, золоченым становится зданье.Ласковой речью тогда говорит им потомок Сатурна:«Праведный, молви, старик и достойная мужа супруга,Молви, чего вы желали б?» – и так, перемолвясь с Бавкидой,Общее их пожеланье открыл Филемон Всемогущим:«Вашими быть мы жрецами хотим, при святилищах вашихСлужбу нести, и, поскольку ведем мы в согласии годы,Час пусть один унесет нас обоих, чтоб мне не увидеть,Как сожигают жену, и не быть похороненным ею».Их пожеланья сбылись: оставались стражами храмаЖизнь остальную свою. Отягченные годами, как-тоСтав у святых ступеней, вспоминать они стали событья.Вдруг увидал Филемон: одевается в зелень Бавкида;Видит Бавкида: старик Филемон одевается в зелень.Похолодевшие их увенчались вершинами лица.Тихо успели они обменяться приветом. «Прощай же,Муж мой!» – «Прощай, о жена!» – так вместе сказали, и cразуРот им покрыла листва. И теперь обитатель ТианыДва вам покажет ствола, от единого корня возросших.Это не вздорный рассказ, веденный не с целью обмана,От стариков я слыхал, да и сам я висящие виделТам на деревьях венки; сам свежих принес и промолвил:«Праведных боги хранят: почитающий – сам почитаем».
