Разрыв в роще, и новые ветки закружились в дыму. Кто-то жалобно закричал, побежали солдаты с носилками.
— Вот тебе, Серёжа, и по площадям. Каждые два-три часа кто-то убит или ранен.
— А если прицельно? В домик? Что думает Корнилов?
— Он хочет видеть бой, а переезжать собирается только в город. Вчера едва не выехал в предместье возле казарм.
Они вернулись к штабу. Привычный грохот и треск разрывов перебил звук нервного конского галопа. По боковой дороге в тополиную рощу въехали три всадника. Остановились, спрыгнули с коней. Два офицера отдали поводья фыркающих разгорячённых коней третьему, направились к Романовскому. Маленький стройный подполковник в пенсне — Неженцев. Высокий красавец капитан со спокойной уверенностью на лице, подчёркивающей нервное беспокойство подполковника, — Скоблин[42].
— Ваше превосходительство, — начал Неженцев горячо и торопливо. — Я приехал с просьбой отстранить меня от командования полком. Временно передаю командование капитану Скоблину.
— Митрофан Осипович, успокойтесь. Давайте там у сарайчика на брёвнышке посидим и всё обсудим.
— Я всё решил. Вы сделали мой полк небоеспособным. Пополнение — мальчишки, не умеющие стрелять...
Они сели, снаряд разорвался недалеко за сараем, земля, камни и осколки ударили в стену.
— Я выбрал самое безопасное место для совещания, — сказал Романовский с мудрой улыбкой. — Сейчас в штабе печатают приказ о наступлении. Как раз вы возьмёте с собой экземпляр. С генералом Богаевским уже разговаривали?
— Нет. Я увидел вас и решил доложить.
— Значит, через голову подаёте просьбу об отставке? А командующий только что приказал направить в ваш полк новое пополнение — 250 обученных казаков. А вот и приказ, наверное, уже готов.
Из штаба вышел, почти выбежал капитан и крикнул, что приказ распечатан и Романовскому надо его проверить и разослать по частям. Генерал поднялся и поспешил к штабу. Сделав несколько шагов, остановился и мягко сказал Неженцеву:
— Прошу вас, Митрофан Осипович, не обращайтесь к Лавру Георгиевичу со своей... э-э... несвоевременной просьбой. Вот возьмём Екатеринодар, организуем военный парад, ваш полк на правом фланге... Тогда и подавайте рапорт об отставке.
Все рассмеялись. Даже Неженцев улыбнулся, но улыбка не разогнала хмурое облако на его лице. Откуда-то из тополей появился Борис Суворин. Поздоровался и с журналистским любопытством начал расспрашивать: неужели, мол, подполковник Неженцев просит, чтобы его отчислили из полка?
— Это был один из вариантов, — спокойно сказал Романовский. — Мы хотели дать ему другой полк. А вы, Борис Алексеевич, не забывайте, что вы теперь не только журналист, но ещё и наш солдат, который знает то, что другим знать не положено.
Романовский скрылся в штабе, Неженцев постепенно успокаивался, если, разумеется, можно быть спокойным офицеру, атакующему почти в десять раз превосходящие силы противника. Марков, высокий красавец, относился с некоторой чуть ли не отцовской доброжелательностью к малорослому близорукому Неженцеву.
— Митрофан Осипович, держите свой левый фланг и наступайте по мере возможности, а я Офицерским полком обязательно возьму артиллерийские казармы. Там, конечно, есть снаряды — наша артиллерия заговорит, и у красных не останется никаких шансов.
— Поймите меня, Сергей Леонидович, это не слабость, не трусость...
— Что вы! Я знаю вас как одного из храбрейших офицеров русской армии.
— Русская армия была, — сказал Суворин с въедливой улыбкой, чем напомнил знаменитого отца[43]. — Теперь — Добровольческая. Есть ещё какая-то Красная, но та уже вовсе не русская. Там главный генерал — Бронштейн[44]. Возьмёте Екатеринодар, потом Москву, призовёте государя — вот и будет у нас Русская армия.
Из штаба вышел Романовский. С ним офицер с папкой для бумаг.
— Господа, приказ командующего готов.
«ПРИКАЗЪ Копiя
1.
2.
