Подъехал Корнилов.
— Сергей Леонидович, офицер не может быть расстрелян без суда.
Марков промолчал — он узнал стоящего рядом с капиталом Линькова, смотревшего на него с надеждой. Едва заметно, неодобрительно кивнул и прошёл мимо. Пусть решает суд.
Всё могло решиться мгновенно, без суда. К Корнилову подвели юнкера Брянцева, Сумевшего убежать в Ростове от чекистов. Миончинский доложил о нём Корнилову, хвалил за сегодняшнюю стрельбу.
— Поздравляю, юнкер, — сказал Корнилов, — вы уже не юнкер. Адъютант, немедленно включите в приказ на присвоение звания.
— Никого не знаешь из этих? — спросил Брянцева генерал Боровский, указывая на пленных.
Тот скользнул взглядом по бледным испуганным лицам. Несколько задержался, разглядывая Линькова.
— Никак нет. Не знаю. За мной приходили чекисты, а это — офицеры.
— Они могут и переодеться, — сказал Боровский.
— Никак нет. Не знаю.
И всё же, уходя, Брянцев оглянулся и на Линькова смотрел дольше, чем на других пленных.
На площади перед собором расправлялись с солдатами. Их было много, и стрелки вволю натешились. Били почти в упор, потом добивали ещё живых, а самые дотошные ходили по трупам и проверяли.
Деникин с ординарцем верхами проезжали неподалёку. Генерал придержал коня, искоса смотрел на молящих о пощаде, окровавленных, дергающихся в предсмертных судорогах, пытающихся куда-то ползти, настигаемых пулей или штыком... Есть ли среди них кто-то из тех, что пытались его растерзать в Бердичеве? Это не имеет значения — все они такие.
Марков проезжал мимо и не остановился. Только крикнул:
— Поменьше с ними валандайтесь.
Кто-то из расстрелыциков сказал:
— А сам что-то не хочет.
О Маркове в этот вечер говорили много: герой боя, первым шёл в атаку, его полк двигался на красных без выстрела, и они в панике бежали. Так надо побеждать в этом походе. Романа Гуля давно привлекала эта странная личность: всегда с нагайкой в руке, с нецензурной прибауткой и, если верхом, то почему-то всегда на неподходящей лошади.
Когда закончился наконец этот слишком длинный день слишком наполненный событиями, такими разными и такими значительными, когда вновь высыпали звёзды над степью, Роман вдруг среди брани, споров, бахвальства, пьяных выкриков неожиданно услышал песню, негромко звучащую где-то за огородами. Он пробрался туда. Возле большого костра сидели марковцы. Что-то ели и пили, но, главное, пели:
Гитара заунывно подыгрывала.
— Идите, прапорщик, к нам, — услышал он вдруг голос Маркова. — Нравится песня? Вижу, что нравится.
Романа усадили, дали глотнуть, дали закусить куском курятины.
— Любим мы эту песню, — сказал Марков, — что-то в ней есть. Походное, что ли.
Под песню и слегка захмелев, Роман решился спросить:
— Ваше превосходительство...
— Без превосходительств. Сергей Леонидович. Как вас величать?
— Роман Борисович.
Под странную цыганскую песню этих молодых, слегка пьяных людей, целый день рисковавших жизнью, убивавших, расстреливавших, не знающих, куда и зачем пойдут они завтра и где застигнет их смерть, возник странный разговор между прапорщиком и генералом. Странность его была в том, что и вопросы, и ответы были туманно неясны, но в то же время оба так понимали друг друга, как не поняли бы в любой самой чётко организованной беседе.
— Почему так, Сергей Леонидович?
— Потому что хорошо, Роман. Видел, солнце какое стояло, когда шли цепями? А как шли, ты понял?
— Без выстрела. Если всегда так будут идти...
— Всегда.
— И все погибнут.
— Да.
— Но слава останется навеки.
— Слава останется. Это ты хорошо понял, Роман.
— Но можно иначе.
— Нельзя. Так сложилось.
— И Корнилов?
— И он.
— А другие?
— Других нет. Только мы. И это прекрасно. И песня хорошая:
— А там на площади?
— Об этом, Роман, не говорят под песню.
Однако пели не везде. Когда прапорщик Пауль из Марковского полка шёл на квартиру, его остановили двое поручиков.
— Господин прапорщик, просим вас помочь. В этом доме большевик. Надо его взять.
Грозно постучали. Открыли сразу с испуганными лицами и трусливыми заявлениями о том, что ничего не знают. Обошли дом, заглянули в шкафы, под кровати. Обнаружили большевика в дальней комнате, забившегося под кровать. Пауль достал наган, заставил вылезти. Едва тот показался, держа в руке массивный старинный кинжал, как один из поручиков выстрелил ему в голову. Большевик уже не шевелился, но поручик выстрелил ещё раз.
Остальную часть пути прапорщик Пауль шёл, не напевая цыганские песни, а задумавшись о происходящем.
Роман Гуль в это время спешил на квартиру, где его ждал брат. Пришлось переходить пути за станцией. Там снова что-то кричали офицеры. Он столкнулся с поручиком Корнеевым. Тот — с винтовкой наперевес, перед ним — молодой солдат в рваной гимнастёрке. Пленный. Просит пощады:
— Пожалейте, дяденька! Помилуйте!
