За кривым шатающимся столиком Линьков оказался с человеком, который, судя по всему, тоже от кого-то прятался, как и он сам. Это было заметно по неспокойному взгляду, по бесцельным движениям, по равнодушию и к выпивке, и к закуске. Возраст — призывной, одежда — полувоенная. Незнакомец сам затеял разговор:
— От-то «максим» бьёт. И ещё другой.
— Чьи они, эти пулемёты?
— Кто стреляет — тот и хозяин. Или ваши, или наши, — ответил и хитро засмеялся.
— Мои все давно в земле.
— Вот и тщись, как бы самому туда не загреметь.
— Как тщиться?
— Ховайся до вечера. А то власти нет, и каждый — власть.
— А ты чего не ховаешься?
— Нюхаю, чем пахнет. У Теймура, знаешь, сколько в суме? Не только бумажки, но и жёлтые. Не дожить ему до утра.
— А нам с тобой?
— Вдвоём доживём. Мне товарищ нужен такой, как ты. Тоже ведь ищешь незнамо чего.
— Ну. Ищу.
— Стемнеет, валяй сюда. А теперь — по своим закуткам.
На Линькова разговор произвёл впечатление, и к совету надо было прислушаться, но телеграмму всё же хотелось послать. Текст ясен: «Мама Фрося при смерти». Однако идти на телеграф всё равно, что пойти в контрразведку. Вот если бы её смогла послать та, о которой говорил генерал.
В госпитале Линьков оказался в конце пасмурного дня, казалось, вот-вот пойдёт дождь. Во дворе у корпусов шумная суета: грузовики, повозки, носилки с тяжело раненными, ржание лошадей, обязательная матерщина, а стрельба уже совсем близко. Саманкину искать не требовалось: она металась по двору, огрызаясь на каждый вопрос.
— Какие ещё тёплые одеяла? — кричала она. — Где я вам возьму? Лето на дворе. Берите по два летних. Никакие они не драные. Совсем новые...
Выносили мешки и ящики с продуктами, и Ольга Петровна с ещё большей энергией отстаивала свои действия.
— Какие пайки? — кричала она. — По буханке хлеба, по банке консервов, по селёдке. Так в накладной расписано. Да. Сейчас тебе дам читать. Грамотный какой.
Боевая женщина. Круглая, как булочка, откуда ни посмотри. Из-под белой косынки — ярко-рыжие волосы. Её подозвал полулежащий на повозке человек с одной ногой. Борода, усы, по-видимому, полковник. Негромко сказал ей:
— Если ты, сука, не выгрузишь для нас весь свой склад с винами и фруктами, я тебя пристрелю, как собаку, вот на этом самом месте.
— Да вы что? Да откуда?..
Линьков оказался рядом.
— Господин офицер, я из комендатуры, — сказал он. — Вы, конечно, правы, и мы пополним офицерские пайки. Но все запасы я не разрешаю забирать. За ними придут отступающие войска генерала Покровского. У него много раненых, но красным не оставим ничего.
— Всё, как есть, правда, — обрадовалась поддержке Ольга. — Нынче, сказали, приедут от Покровского. А винца я специально для вас, господин полковник...
Вскоре Линьков и Ольга сидели, запершись в её складе.
— Ой, миленький, как хорошо, что вы меня выручили, — говорила Ольга. — И от Сергея Леонидовича привет? Ой, как хорошо. Но дальше-то как? Видать, уж завтра красные придут, а нынче ночью будут грабить. Сама-то я спрячусь, да товар жалко. Придумайте что-нибудь, миленький. Или вы тоже от красных убегаете? И брат мой в Ростове застрял.
— Нет. Я жду красных. Когда придут, я вам помогу. А на ночь организую охрану. Есть люди на примете.
Вечером на базаре, как договорились, встретились с незнакомцем, который оказался бывшим унтером Ольгинского полка Внуковым.
— Теймура сегодня не будем трогать, — сказал ему Линьков. — Найдём ещё пару-тройку ребят из солдат и пойдём охранять склад в госпитале. Там накормят, напоят и грабануть можно. А придут красные — тебе зачтётся.
— Всё, Миша. Понял и запомнил. Я знал, что ты не простой мужик. Будем с тобой дела делать. Теймура приложим — все жёлтые наши.
«Вот так всё просто и решалось, а ты о каком-то Учредительном собрании переживал, — подумал Линьков. — Так оно им нужно, этим дикарям, твоё Учредительное. Ленин и Троцкий — правильные головы. Знают, что этому так называемому народу нетрудно на шею сесть. Наговори, наобещай и дай пограбить тех, кто побогаче. И народ за тебя. А ты сиди у него на шее и командуй. Отдали пол-России немцам, а они и не чихнули. А Корнилов со своими знамёнами — человек с маленькой армией и с маленькой головой. 3 тысячи поручиков против десяти миллионов пьяных солдат».
Полутора суток не прошло, а прошагали почти 50 километров. В станице Ирклиевской Корнилов объявил днёвку. Марков со своими помощниками обошёл все дома, где стояли офицеры его полка. Для каждого своё слово — пободрее и погорячее. Многих волновало, куда пойдёт армия. Повернуть ли на Тихорецкую, идти ли на Екатеринодар — там же свои добровольцы сражаются под командованием Покровского. Самый правильный ответ на этот вопрос дал штабс-капитан Згривец. К ним в хату вошли, когда офицеры только сели за стол. Пригласили и Маркова с помощниками. Подвинули кружки с самогоном.
— А цыганскую споем? — спросил Марков.
— Споем, — поддержали офицеры. — Только не знаем, куда теперь путь держим шумною толпою.
— Слышь! — сказал тогда Згривец. — Почистите винтовки, а пойдём туда, куда прикажет генерал Корнилов.
— Так всем и объяснять, — приказал Марков.
