Савкин сидел в маленькой комнате, где стояли стол, стул и деревянная скамейка. Когда-то сидели с ним на тайных собраниях, в 1906 едва не получили столыпинский галстук, а в апреле 1917 встречали Ленина в Питере.
— Рад встретить настоящего большевика, — сказал Савкин, маленький, чёрный, сутулый, в очках, — а то попал, знаешь ли, не то в корниловский штаб, не то в бандитскую шайку. О тебе хорошо отзывались настоящие большевики. Вот, моряк Руденко. И Автономов. Он же большевик? Да?
— В общем, да.
— А почему же он так с Совнаркомом себя ведёт?
— Сложное положение на фронте. А ты здесь будешь начальник ЧК?
— Нет, я, знаешь ли, назначен как организатор. Сюда ещё приедут наши люди. Сейчас главная задача — отстоять город. Бели Автономов назначил тебя в моё распоряжение, то давай работать. Мы составляем списки на ликвидацию врагов революции, но возникли бандитские группы, которые под видом красногвардейцев и чекистов грабят население и устраивают самосуд. Я согласовал с Автономовым, и издан приказ расстреливать этих бандитов на месте.
— Мои задачи?
— У нас у всех одна задача — отстоять город. Ночью будешь патрулировать с отрядом, днём — укреплять оборону. Фальшивых чекистов — расстреливать на месте.
— Ты, Ефим, злой стал.
— Это, знаешь ли, Миша, не митинг, а война. Мы в Питере не жалели никого, когда Учредилку разгоняли.
— От Ленина ни шагу?
— Никогда. Мы же с тобой с 1903 большевики. И в тебе я никогда не сомневался.
Линьков тоже никогда не сомневался в своём старом друге — каким был дураком, таким и остался. Вот и брызгает слюной, рассказывая, какие замечательные большевики — рыцари революции Ленин, Троцкий, Дзержинский... И появилась идея.
До вечера Савкин дал ему отдых, и он, конечно, немедленно отправился в госпиталь. Идея обдумывалась по дороге. Над городом, ещё не взятым неприятелем, но уже глядящим разбитыми стёклами, расцветала весна. Солнце тонуло в лужах, во двориках, заваленных мусором и обломками мебели, украдкой выползала зелень, пробивались нетерпеливые листики из набухших почек черешен. На стене госпиталя красный плакат: «Отстроим красный Екатеринодар». Навстречу попался какой-то солдат в шинели и с винтовкой. Знакомое лицо. Дыхнул спиртом X сказал: «Готовим квартиры Корнилову».
Госпиталь не изменился: раненые сидели и бродили в тех же синих халатах, а безрукие и безногие красные не величались от таких же безруких и безногих белых, совсем недавно населявших эти корпуса.
Главный склад Ольги расширили на весь первый этаж — здесь и спальня, и столовая. У двери торчал какой-то мальчишка охранник с винтовкой.
— Занята Ольга Петровна, — сказал он. — Всегда занята. И теперича к высокому начальству собирается. Кое-что отвезти. Понимаешь?
— Передайте ей, что Линьков пришёл. С задания вернулся.
После недолгих переговоров его пустили. Всё сияло солнцем в комнате: и скатерти, и зеркало, и покрывала на креслах, — только сама хозяйка глядела мрачной тучей и посверкивала молниями.
— Миша! — сказала без радости. — Я уж не ждала. Сказали: на задании где-то далеко.
— Кто сказал?
— Там... В штабе.
— О моём задании никто не знал, кроме... Кроме командующего.
— Адъютант намекнул. Или, как там у них, — ординарец.
— И теперь туда собралась?
— Отвезти продукты приказано. Сейчас придёт машина, а ты...
— Ольга... — приходят минуты, когда мужчина вынужден умолять. — Оля, я приду, когда скажешь. Ночью? Утром?
— Сегодня, Миша, не получится, — ответила она, перевязывая какой-то пакет.
— Даже не взглянула. Умеют женщины становиться совершенно чужими с теми, кого ещё чуть ли не вчера задаривали ласками.
— Завтра?
— Может быть, часиков в 12 у меня будет время.
Он — мужчина. Боролся за революцию, воевал, расстреливал, убивал ночами по-разбойничьи, не однажды спасался от, казалось бы, неминуемой смерти. Он и эту профуру прикончит на любой манер. Повернулся и пошёл к двери, не прощаясь. Однако, вспомнив нечто интересное, остановился.
— Видел твоего генерала Маркова, — сказал с радостной злобой. — Обещал всех красных здесь повесить. И тебя не пожалеет.
Уходил удовлетворённый — пусть пострадает там, с Автономовым. И появившаяся по дороге мысль утвердилась…
Вечером Савкин встретил его по-дружески: чай с московским печеньем и булками. Q спирте отозвался неодобрительно: только на задании, перед боем, да и то... И понёс: «Представляешь, какую огромную проблему приходится решать нам, большевикам? Ведь у Маркса нет ничего о социалистической экономике. Нам самим придётся её создавать...»
Линьков с некоторых пор пришёл к выводу, что Маркс не имеет никакого отношения к его жизни. Вот Автономова надо уничтожить, и он это сделает.
— Я долго обдумывал, надо ли рассказать тебе, Ефим, о секретном задании, которое я выполнял, и решил, что перед тобой, истинным большевиком, представителем Москвы, я не имею права скрывать факты измены и предательства. Если б ты не приехал, мне бы пришлось молчать — здесь некому довериться: все ходят под Автономовым и Сорокиным.
— Измена? — насторожился Савкин. — Кто? Говори.
Он поднялся из-за стола, крадучись подошёл к двери, отворил, посмотрел, вернулся.
