И все же мне казалось, будто вижу. Вижу, как он лежит на резном столе, изготовленном моими предками, покрытом хвалами Леггусу и изображениями фат и фавнов, золотых монет и драгоценных камней, торговцев, счётов и весов. Глаз был передо мной, дивное ископаемое с длинными тяжами глазных нервов, острых и блестящих; свет внутри него был живым, кошачий зрачок словно подмигивал мне из-под лоснящейся мутной поверхности…
На меня обрушился удар. Лицо вспыхнуло болью, причиненной рукой калларино.
– Прекрати!
Я с криком упал назад, щека горела. Последовал еще один удар.
– Я сказал, прекрати!
Я понял, что, сам того не сознавая, потянулся к глазу.
Я корчился на ковре, пытаясь закрыться от града пинков. Калларино не унимался. Драконий глаз исчез из моего сознания. Его словно накрыли черным боррагезским бархатом, погасив свет, заблокировав тепло, задув жизнь. Я пытался снова отыскать его, снова прикоснуться к огромному, могучему созданию, но оно исчезло, как будто его никогда и не было.
Казалось безумным даже вообразить, что оно существовало.
Сапог врезался мне в ребра. Я отпрянул и захныкал. Ужасно, когда тебя бьют, а ты даже не видишь, откуда прилетит удар.
Калларино стоял надо мной, тяжело дыша.
– Что это было? – растерянно спросил он. – Что здесь произошло?
Мерио задумчиво цыкнул зубом.
– Однажды Каззетта сказал, что у мальчишки связь с этой тварью. Что он каким-то образом пробудил ее душу. Каззетта говорил, что видел, как глаз заворожил мальчика. Он хотел, чтобы Девоначи от него избавился, но тот отказался.
– Суеверие?
– Най, Каззетта не был суеверным.
– Мне это не нравится, – заявил калларино. – Отведи его в башню. Больше он сюда не войдет.
– Вы сами велели его привести, – заметил Мерио.
– Уведи! – выкрикнул калларино и глубоко вздохнул, пытаясь обуздать эмоции. – Пусть приносит пользу. Пусть снова напишет в Торре-Амо. И подчинит Филиппо ди Баска нашей воле.
– Ничего не выйдет, – прошептал я.
Калларино присел рядом со мной.
– В твоих интересах, чтобы вышло, Давико.
И потому меня заперли в башне, и я диктовал письмо за письмом в Торре-Амо, умоляя Филиппо закрыть банковскую ветвь и вернуть мне золото, принадлежавшее моей семье.
Я приказывал, требовал и просил, как делал с другими ветвями – которые подчинились мне, одна за другой, и золото моей семьи перетекло в Наволу.
Шеру. Ваз. Чат. Все они подчинились.
Но не Филиппо.
Не Торре-Амо.
Филиппо игнорировал мои письма.
Вновь и вновь я диктовал Мерио – и наконец в ответ на мои многочисленные мольбы мы получили от Филиппо новый стишок:
Калларино пришел в ярость и вновь заставил меня писать письма – и на этот раз, очень скоро, мы получили очередное стихотворение:
В тот раз калларино сильно меня избил.
– Он надо мной издевается? – ярился калларино. – Я отрублю ему голову! Я… – Он взял себя в руки. – Я подошлю убийцу. Чтобы перерезал ему глотку.
– Не сработает, – кисло ответил Мерио.
– Почему?
– Может, Филиппо и кажется дураком, но он начеку. Он много лет выживал среди интриг Торре-Амо. Лично мне известно о двух попытках его убить – при помощи яда и клинка, – и оба стилеттоторе погибли. – Он сделал многозначительную паузу. – А после и те, кто их нанял.
– Но по Законам Леггуса он должен отдать эти деньги! Разве ты не так мне сказал?
– Верно, – ответил Мерио. – Однако козел принадлежит тому, кто держит веревку.
– Снова козлы! Должен быть способ усадить его за доску.
Мерио цыкнул зубом.
– Филиппо всегда был сам себе законом. Боюсь, он не настолько предан Девоначи, чтобы не воспользоваться шансом и не присвоить наше золото.
Я не стал уточнять, что вышеупомянутое золото отнюдь не принадлежало им. Меня злило, как легко они стали считать своим то, что захватили благодаря предательству. Однако они возмущались и бесились, словно псы, которых лишили оленя на охоте, и с лаем кружили друг вокруг друга.
– Неужели ди Баска не волнует сын Девоначи? – спросил калларино. – Неужели он не понимает, как рискованно положение юного Регулаи?
Мне не понравилось воцарившееся молчание. Оно было хищным. Расчетливым. Их взгляды ползали по моей коже, словно пауки, стремящиеся проникнуть под воротник.
Я прочистил горло.
– Филиппо не волнует ничего, кроме пошлых шуток и чужих жен. Я его не интересую.
И все же молчание длилось.
