— Красавица, — сказал он. —
Он аккуратно вернул пчелу на пурпурный цветок.
— Если откроете летом улей, сможете услышать, как они поют и рассказывают истории друг другу.
— Вы понимаете пчел? — изумленно спросил я.
— Что ж, слушать надо очень внимательно.
— И вас не кусают? — спросил я.
— Кусают? Сфай! — Кустистые брови оскорбленно взметнулись. — За кого вы их принимаете? За боррагезцев? Кто станет кусать друга?
Друга.
Таков был маэстро Деллакавалло.
Эта случайная встреча положила начало дружбе, которая длилась все мое детство. В отличие от затхлой темноты скриптория и тяжкой науки чтения человеческих лиц, мир Деллакавалло был полон солнечного света, свежих ветров и странных приключений — и всегда манил меня. Деллакавалло отвечал на мои вопросы, он познакомил меня с мириадами тайн, от пения пчел до многочисленных способов применения растений, мхов и грибов, из которых он готовил мази и микстуры, бальзамы и благовония.
Маэстро с удовольствием водил меня по нашим садам, учил номоканто ансенс — старинным названиям растений, и всякий раз, когда он указывал на растение и произносил название, его слова будто пылали силой изгнанных богов. Для любого дерева, и цветка, и травинки имелось особое слово, гудевшее историей и памятью, дышавшее сказками или легендами.
В честь хитреца Калибы — калксибия с розовыми лепестками, вызывавшая одновременно великую страсть и великую доброту. В честь темного, коварного Скуро — пурпурные ночные цветы мортксибия и морафоссос, погружающие человека в сон, от которого ему уже не пробудиться. В честь Вирги, соткавшей весь мир, — Ла Салвикса, с похожими на веретено прикорневыми цветками, способными замедлить инфекцию. В честь капризных фат — гриб каксиан, также называемый зубной мантией; красные сегменты его ножки убивают, а безвредная шляпка облегчает боль. И конечно же, врачевательница ран, пушистолистная гакстосалвния, также известная как рожковый бальзамник, чьи желто-зеленые лепестки напоминают одеяние Ла Черулеи, шагавшей по волнам, чтобы спасти тонущих моряков Хиттополиса.
Старый Деллакавалло водил меня по садам — черное платье врача шуршит, обшитые зеленым и желтым рукава собирают семена одуванчика и стручки гаттиза, — водил и показывал пятнистым пальцем то на одно растение, то на другое, проверяя, знаю ли я названия. Он пытался запутать меня наперстянкой, сафлором и ромашковым деревом. Проверял, знакомы ли мне зеленый змеиный язык и белый змеиный язык, перисто-рассеченные, пильчато-озубренные и узловидные листья. Он проверял мои познания в грибах: портоле, беллабраккье и карнекапо.
— Понюхайте, — говорил он.
И я, зажмурившись, нюхал и отвечал:
— Лаванда. Это просто.
— А как насчет этого?
Мой нос щекотал другой цветок, восхитительно сладкий, дурманящий.
— Хусская олива.
Посмеиваясь, прикрыв мне глаза рукой, чтобы не подглядывал, он вел меня сквозь высокие колышущиеся цветы, в которых гудели столь любимые им пчелы.
— А как насчет... этого?
Я вдыхал. Резкий, кисловатый запах.
— Часа. — И прежде, чем он успевал спросить: — Останавливает паучий яд, если из нее приготовить пасту.
— Но?..
— Но бесполезна против тараканьего паука. От него поможет только нероско, черное кружево. И только свежее, а растет оно лишь в пещерах, где живут летучие мыши.
И так далее. Веносс. Померанцевое дерево. Тимьян. Орегано. Королевская крапива. Базилик. Шелковое дерево. До бесконечности.
Без лишней скромности скажу, что я мог прикоснуться к любому листу в наших садах — и назвать его и вспомнить его применение; мог понюхать чашечку гриба и понять, съедобен ли он — или принесет только быструю смерть. Деллакавалло был впечатлен.
— Мне нужно собрать свежие травы, на рынке они всегда слабые, — как-то раз сказал он мне. — Вам следует сходить со мной.
И когда мои обязанности со счётами и письмом были выполнены, отец дал мне разрешение. В компании невезучего Полоноса, которому поручили сопровождать и охранять нас, мы пустились в путь — маэстро, Ленивка, Пенек и я, на поиски трав, и корней, и коры, и грибов, востребованных в профессии Деллакавалло.
Мы исследовали холмы вокруг Наволы, пешком и верхом, поднимаясь по склонам и спускаясь в низины, заглядывая в виноградники и на плантации, перелезая через каменные стены и заходя в фермерские дворы, пробираясь сквозь дремучий лес и бредя в грязи по берегам Ливии. Всегда находилось еще не изученное место, а Деллакавалло всегда требовалась какая-нибудь новая трава или цветок. Там, в этих краях, где зеленые травы шелестели дыханием Уруло, а белые тополя и сосны покачивались в такт, я отыскал умиротворение, какое редко обретал среди жителей моего города.