— Дочь ваша, Кадыркул-ака, спросила меня: как ты, сын мусульманина, решился изучить русский язык. Я ответил, что, будучи в Верном, посещал русско-туземную школу, а решился так же, как решились вы стать дочерью мусульманина, будучи сами христианкой. «Да, наши судьбы схожи», — согласилась она. «А как твой отец относился к русским?» «Он дружил с ними», — ответил я. Ведь мой отец вместе с русскими строил дорогу Арысь — Верный. На строительство его пригнала нужда. Вы помните, Кадыркул-ака, как мы похоронили матушку? Отец заложил землю, чтобы купить саван, уплатить мулле и могильщикам. Земля стала чужой, и скоро нас с нее прогнали. На строительстве отец и дядя делали насыпь, раскидывали шпалы, а я кипятил чай рабочим и разносил по участку. Меня там все звали Богданом. Почему, не знаю. Наверное, от Худайберды. Берды хорошо слышится, когда зовут издалека. Один русский инженер сказал как-то отцу: «Мальчик у вас памятливый, русскую речь знает, ему бы учиться». Отец развел руками: «До этого ли нам? Денег нет». — «Деньги не нужны, — объяснил русский. — Если согласны, я отправлю мальчика в русско-туземную школу!» Отец подумал и согласился. Отвезли меня в Верный, поместили в школу. Там я пробыл до смерти отца. Теперь вернулся домой…
— Не больно сладкая твоя жизнь, Худайберды, — вздохнул Кадыркул-ака. — Слушать и то больно…
— Дочь ваша то же самое сказала.
— Большое, значит, у нее сердце, — сказал Кадыркул-ака.
— Большое, как у того русского инженера…
Гостья, внимательно следившая за разговором и улавливающая по выраженкю лица собеседников, о чем идет речь, протянула руку и ласково тронула плечо Худайберды. Сказала что-то по-русски.
— Переведи! — потребовал Кадыркул-ака.
Как и в первый раз, Худайберды опустил смущенно глаза.
— Переведи! — повторил хозяин.
— Дочь ваша советует мне поехать к ним в лесничество, помогать ее отцу. Там нужен человек, знающий два языка.
Глаза Худайберды смотрели на Кадыркула-ака извинительно, словно просили прощения. Он считал себя виноватым перед хозяином дома.
Добрый Кадыркул-ака посуровел.
— У нее есть отец? — произнес он жестоко с обидой в голосе.
Верно ведь, Кадыркул-ака считался отцом этой русской женщины. А раз так, то она должна была, прежде чем звать Худайберды в лесничество, испросить совета.
Гостья поздно поняла это. А когда поняла, исправить ошибку было уже нельзя. Отчаяние изобразилось на ее лице.
— Ата! — произнесла она испуганно.
Худайберды поспешил на помощь гостье:
— Дочь испрашивает вашего позволения, Кадыркул-ака.
Сердце хозяина не было приспособлено для зла, поэтому оно легко с ним рассталось. Кадыркул-ака снова улыбнулся доброй, светлой улыбкой.
— А разве нужно мое позволение?
— Нужно.
— Ну, если так, то счастливой тебе дороги, Худайберды. Будь сыном брата моего, Егочли-тура — хозяина над бревнами.
Он обнял мальчишку и похлопал отечески по спине, а тот вдруг припал к его плечу и застыл так. Плечи его почему-то вздрагивали. Оказывается, не так уж много выдержки было у Худайберды, а я ему завидовал.
Впрочем, я и сейчас ему завидовал. Как мне хотелось быть на его месте. Неожиданно пустяковый случай привел меня в этот удивительный дом, свел с совсем незнакомыми людьми, и они почему-то стали мне дороги. Так дороги, что хоть проси чуда сделать тебя Худайберды, вот этим тонким, смуглым мальчишкой, сыном Кадыркула-ака и еще какого-то Егочли-тура, братом доброй улыбающейся русской женщины.
Может быть, чудо и свершилось бы, но торопливый Нармурад-ака помешал делу. Он сказал строго:
— Ну пора. Пошли. Там ждет нас Зухра-апа.
И мы ушли.
Сердце мое, однако, осталось в этом добром доме.
И вот в эти трудные дни, когда утро начиналось с беспокойной мысли: дожить бы до вечера, а вечер — дотянуть бы до утра, родители мои решили устроить той. Не знаю, кто их надоумил в голод объявить праздник, но объявили, и не только объявили, начали к нему готовиться.
Какие мысли приходят к человеку на пустой желудок. Где бы достать хлеба! Поэтому, прослышав о предстоящем торжестве, я стал рисовать в своем воображении обильный дастархан с румяными лепешками, сладким изюмом, ароматным чаем. Я уже чувствовал запах плова, который дымился в огромных казанах посреди двора. Картина была настолько яркой и ощущение реальности настолько сильным, что, когда отец ввел в калитку телка величиной с козу и привязал его к колышку у ду-вала, я даже не подумал, что это имеет какое-то отношение к предстоящему празднику. Лишь слова отца, произне сенные после завершения несложной процедуры водворения теленка на предназначенное ему место у дувала, несколько отрезвили меня.
— Ташкентская, — сказал он, — зарежем теленка, а ты с головой и с ногами сваришь его в казане! Лучшего угощения по нынешним временам не придумаешь.
