— Уррей! Уррей! — прокричал кто-то из ехавших впереди. — Посторонитесь!
Толпа раздвинулась и пропустила отряд. Только отряд. Сопровождавших оттолкнули. Меня в том числе. Работая руками, я попытался как-то пробиться вперед, поближе к деревянному помосту, куда поднялись члены ревкома. Но тут и мышь не пробралась бы, а не то что человек, да еще с корзиной. Меня схватили за плечо.
— Куда? Ишь какой быстрый! Стой, как все.
— Мне ничего не видно, — объяснил я.
— Не дорос?
— Не дорос.
— Не дорос, так подрасти. Когда вырастешь, придешь!
Все вокруг рассмеялись. Мне, однако, было не смешно. Выходит, зря торопился на собрание.
— Я хочу видеть ревком, — сказал я твердо.
— Слышите, уважаемые, он хочет видеть, а расти не хочет.
— Надо помочь мальчишке вырасти, — посоветовал какой-то шутник.
Почему шутник? Да потому, что не только дал совет, но и решил его выполнить. Он взял меня за уши и стал тянуть вверх.
Я завопил от боли.
— Пустите!
— Не хочешь, значит, расти?
Шутник дал мне легкий подзатыльник.
— Проваливай!
Я уткнулся в чью-то спину. Все вокруг задвигались, пытаясь восстановить порядок. Образовался просвет между телами. Я нырнул в него. Посыпались новые подзатыльники, но остановить меня уже нельзя было. Как кошка, извиваясь, я пробрался вперед и выполз к трибуне как раз в тот момент, когда на нее взошел дядя Джайнак.
Он, наверное, увидел меня. Глаза его смотрели на первый ряд, а в первом ряду как раз был я. По-моему, он даже подмигнул мне: мол, пришел, ну молодец, так всегда делай! Может, и другое что-то подумал, не знаю что, но обязательно хорошее, ободряющее: глаза у него светились добро и ласково.
Добрыми оказались и слова дяди Джайнака. Он сказал:
— Вот, братья, дождались мы дня, когда солнце греет спину трудового человека. Отцы наши, деды и прадеды мечтали о вольных временах, а так и не дождались, умерли в тоске. Но как говорят, куда не доскачет конь, доскачет жеребенок. Доскакали и мы…
Про жеребенка мне очень понравилось. Это про нас, мальчишек. Кому, как не мальчишкам, предназначена судьба скакать в будущее. Мне представилась степь вольная, и по ней, но весенней, покрытой тюльпанами, я скачу, и друг мой Адыл скачет, и все мальчишки нашей махалли. Ветер свистит в ушах, глаза слепит яркое солнце.
Дядя Джайнак будто читал мои мысли.
— Сегодняшний день — наш! И завтрашний день — наш! Солнце, которое светило богатым, будет светить нам. Вода, что текла только в байский арык, будет течь в наш. Земля, которую нашем, теперь наша! Все наше!
Сказав это, дядя Джайнак развел широко руками, показывая и небо, и город, и степь, что лежала за домами и была великой, как сам мир.
Стоявшие перед трибуной заулыбались. Щедро одаривал их Джайнак. Не скупился. Я хоть и не знал, что значит быть хозяином всего, но принял подарок, и сердце наполнилось восторгом, будто в руках моих оказалось сразу и солнце, и небо, и степь. Не обхватишь. Наверное, и люди испытывали то же, что и я, потому что зашумели, выражая свое одобрение.
— А что надо делать хозяину земли? — спросил дядя Джайнак. — Запрячь волов в омач, выйти в поле, запахать его и засеять. Так поступает настоящий хозяин. Никто за нас это не сделает: ни бог, ни святой ни сказочный богатырь. Не выделают они нам кожу, не изготовят сапоги и кавуши, не спрядут нить, не соткут бязь. Только сами, своими руками, своим упорством, своим потом!..
Раньше, как ни трудись, баю все было мало, сколько ни вырасти хлеба или хлопка, половину, а то и две трети отдай ему. А если земля уродила мало, все заберет да еще долг на тебя запишет. У меня за долг и лошадь, и дом, и последний казан взял мингбаши. Это вы знаете И еще знаете, что никто за меня не заступился, даже всевышний, хотя жена моя день и ночь молилась.
Пришла революция, и появился у нас заступник — Советская власть, власть трудящихся. Она прогнала хозяев и вернула нам то, что присвоили они, угнетая и обманывая нас. Сегодня мы можем свободно трудиться, можем вот так, сообща, обсудить, как лучше устроить жизнь каждого.
Открыв рот и навострив уши, я слушал дядю Джайнака. Мне надо было поймать слова, предназначенные для меня. Всем роздал советы: и землепашцам, и ткачам, и башмачникам, а вот о разносчиках лепешек забыл. Или они, эти советы, были у него запрятаны в самом глубоком кармане, на дне, и не сразу их оттуда вытащишь? И я мысленно стал поторапливать дядю Джайнака, чтобы он поскорее добрался до дна и достал наконец совет разносчикам лепешек.
Однако просьбы мои не доходили до пего, и он продолжал говорить о землепашцах, кузнецах и ткачах. Тут я позавидовал своему старшему брату Манзуру, молотку которого было адресовано столько похвал. Надо бросить нанвайство и заняться чем-нибудь другим, подумал я. С тяжелым молотом мне, конечно, не справиться, а вот резать и гнуть железо для ведер мог бы. Тачать сапоги — тоже.
