Желание действия не угасало…
Дома, за ткацким станком я думал о мальчишках, что учились у Миртажанга. И не просто думал, составлял план вызволения их из мрачной кельи медресе. В школе мы этот план уже обсуждали, решали, как лучше его осуществить. Самым активным был Сафар-чиканак. Ему не терпелось разделаться со старым «козлом в чалме».
— Выдеру его злую бороду!
Сафар не собирался сделать это руками. Слова должны были уничтожить Миртажанга вместе с его козлиной бородой.
Адыл проявлял сдержанность. Из нас троих он был самым спокойным и тихим. Судьба жестоко обошлась с ним. Беды сваливались на Адыла одна за другой. В раннем детстве лицо его изуродовала оспа, потом настиг тиф, из смертных лап которого он едва вырвался. Во время голода лишился Адыл мамы. Сиротство печально, и печаль всегда стояла в глазах Адыла.
— Не надо трогать старого человека, — говорил он. — Ученики сами уйдут от него.
— Не уйдут! — набрасывались мы на Адыла. — Миртажанг никого не отпускает. Он, как паук, высасывает из учеников кровь.
Мы рисовали перед Адылом страшную картину злодеяний Миртажанга. Портрет служителя церкви был отталкивающим. И все-таки Адыл повторял свое:
— Не надо.
Когда план возмездия окончательно созрел, мы обратились за одобрением к нашему учителю Хатаму-ака. Занятия в школе велись уже больше месяца. Каждая группа, а учеников разделили на группы но возрасту, имела своего воспитателя. Нашей третьей, старшей, группой руководил Хатам-ака. Я говорю руководил, потому что он и учил нас и воспитывал. Два или три раза в неделю Хатам-ака выводил нас во двор, строил там как военных, заставлял маршировать и петь песни. В песне, говорил он, дух революции. С песней человек делается смелым, способным совершить подвиг ради народа.
Нам нравилось маршировать и петь песню «Радуйся, Родина!». Иногда с этой песней мы выходили на улицу, люди останавливались и слушали нас, смотрели, как мы ходим строем. Часто после таких «парадов» наши ряды пополнялись, дети изъявляли желание учиться в новой школе.
Смотрели на нас, шагающих и поющих, и ученики Миртажанга. Некоторым хотелось присоединиться к нам, любопытством и завистью светились глаза мальчишек. Другие, наоборот, отворачивались, проклиная «неверных». Кое-кто плевал в нашу сторону, кидал камни.
Обо всем этом мы сказали нашему учителю Хатаму-ака, предлагая план возмездия.
Хатам-ака выслушал нас и одобрительно покачал головой:
— Правильно решили, надо спасти учеников Мирта-жанга.
— Мы приведем их в нашу школу, — пообещал я.
— Всех, наверное, не удастся привести. Там есть дети ишана, дети богачей — им наш мир ненавистен. Но кого сможете, приведите. Объясните, что учиться в новой школе — счастье. Здесь они раскроют свои способности. Кто знает, может быть, среди вас — будущие ученые, как Улугбек, поэты, как Навои. Талантам нужен свет, во тьме они погибают.
Хорошо говорил Хатам-ака. Если бы мы смогли повторить его слова перед учениками Миртажанга, они сразу бы бросили «козла в чалме» и пришли в нашу школу.
Я спросил учителя:
— Можно ли сказать все это мальчикам прямо в медресе?
Он задумался. Слишком смелое намерение родилось у меня.
— Вас не пустят туда. А если войдете самовольно, обвинят в оскорблении духовного лица. Не надо давать повода для жалобы на новую школу. Нас возненавидят верующие.
— Как же вытащить мальчишек из сети Миртажанга?
— Поговорите с каждым в отдельности, и лучше вдали от медресе — на улице, дома.
Мне этот способ борьбы не понравился. Гневные слова наши не услышит Миртажанг. Вообще, он ничего не услышит и ничего не узнает. Будет по-прежнему читать свои молитвы и наказывать учеников.
Когда мы остались с Сафаром наедине, он сказал:
— Такое дело не для меня. Уговаривать, просить не умею.
— Оставляешь меня одного?
Он почувствовал, что я обижен. Махнул рукой.
— Ладно. Пойдем, только знай, говорить я не стану.
— Хорошо.
Мы начали борьбу с Миртажангом уже без пыла и прежней ненависти. Скучно начали. Нам казалось даже, что затея наша ни к чему не приведет. А уж о трагическом конце и не думали.
Была уже зима. Наша южная зима не очень холодная, но и не теплая. Во всяком случае, без чапана ватного на улицу не выйдешь. А если без чапана не выйдешь, то лучше и вообще не выходить.
Так и поступали ученики Миртажанга. Вернутся из медресе и сидят дома. Не вытянешь на улицу. Как тут встретиться с ними и передать слова Хатама-ака о счастье учиться в новой школе? Ходишь по махалле, ищешь какого-нибудь Ишмата или Карима, а он в это время сидит у сандала и греет ноги. Ему и невдомек, что Назиркул и Сафар-чиканак старательно месят уличную грязь, надеясь на встречу с ним. За первую педелю мы выловили только одного Шерали, сына башмачника. Он шел в соседнюю махаллю за кожей для кавуш, послал отец. Точнее, не шел, а бежал, боясь застудиться. На нем были старые кавуши, надетые на босу ногу, и легкий чапан. А на улице гулял зимний ветер.
