Прежде всего, мне было жарко в нише, во-вторых, я хотел ужасно пить. Все утоляли жажду чаем — я глотал слюну. Но и ее запасы постепенно уменьшались. Если бы можно было без опасности оказаться замеченным Насыром-ака слезть с ниши и сбегать на улицу, я напился бы ледяной арычной воды. Но без посторонней помощи спуститься мне не удавалось ни разу — ниша высокая и стена ровная, без выбоинок. Вот я и сидел, узник. Но узник добровольный, готовый все стерпеть, все вынести, только бы посмотреть на веселые игры парней, насмеяться вдоволь. А смешного было много. Едва успели «разделить» между гостями блоху, на середину выскочил суслик. Кто бы мог подумать, что человек способен так изменить свое лицо! Тулача — круглый, низенький паренек, еще более похожий на откормленного суслика, чем длинноногий Барака Назар на блоху, — намазал щеки сажей от котла, вставил коротенькие тростинки между губами и ноздрями. С помощью этих неприхотливых приспособлений и наипростейшего грима, известного людям, наверное, с самых древних времен, он превратился в обитателя джизакских нив. Вынырнув из-под ног высоченного Курбана-тентяка, как из норки, суслик настороженно замер: «Нет ли опасности?» Потом кинулся в поле — в цепь сидящих парной — за зерном. «Колосья» оживали, будто от ветра, и, покачиваясь, пели:
Песня не пугала зверька, по когда в конце каждой строфы раздавался хлопок и ладоши, он прижимал голову и, смешно кривляясь, бежал назад в свою порку — широко расставленные ноги Курбана-тентяка, Однако порка неожиданно захлопывалась. Растерянный Тулача запрыгивал на плечи Курбана, и начиналась скачка по кругу. Скачка была непередаваемо смешной. Гут не только я, все буквально катались но земле, корчась от смеха.
Да, ради такого веселья стоило торчать в нише и испытывать жажду. Жажда очень томила меня, хотя временами я забывал о пей, увлеченный представлением. Один шутник сменял другого, шла песня за песней, звенел то бубен, то дутар. Зрителей не было, кроме меня и, возможно, чайханщика или хозяина постоялого двора, — все исполнители. lice пели, хлопали в ладоши, задавали вопросы и отвечали на них. Это напоминало игру — большую, веселую игру, в которой было начало, по не было конца. Во всяком случае я никогда но дотягивал до последней песни или последнего танца. Время и усталость давали себя знать, веки мои смеживались, голова клонилась набок, и чьи-то руки принимали сонное тело.
В тот вечер я боролся со сном самым мужественным образом. Не хотел терять ни одной шутки, ни одного веселого танца. Главное, не хотел упустить момент, когда станет рассказывать свои истории Али-шутник. А рассказывал он так интересно, так смешно, что люди, открыв рот, сидели не шелохнувшись. Покинуть круг во время рассказа Али было бы кощунством. Да никто не посмел бы сделать такое. Говорили, в шутку, конечно, что, объяви слушающему о рождении сына, он прежде допьет, словно пиалу чая, рассказ Али-шутника, а потом уже побежит домой поздравить жену и полюбоваться младенцем. Даже пожар в махалле не способен был бы прервать пить истории, которую раскручивал Али. Его называли колдуном. Верно, этот ничем не приметный с виду человек умел завораживать людей словом. Только словом. Лицо его всегда оставалось скучно спокойным, простовато наивным. И от этого становилось особенно смешно слушателям. Они настойчиво вглядывались в рассказчика, ждали улыбки, хитрого прищура глаз, но видели лишь бесчувственную маску. Большинство рассказов Али я знал, помнил даже отдельные фразы, но это но мешало мне с живым интересом прослушивать их вновь и вновь. Особенно мне нравились смешные истории «Столб», «Невеста», «Похититель винограда», «Кладбище».
Этих рассказов я и ждал, одолевая сон. Почему-то Али-шутник в тот вечор не торопился предстать перед товарищами, в кругу его не было, в соседней комнате тоже. Любимец джизакцов, он посещал по пятницам несколько компаний и, как артист, едва поспевал с концерта на концерт. В нашу махаллю ему предстояло, видимо, прибыть где-то в полночь. По посвященный в расписание вечера, я терпеливо высиживал в своей нише и тер упорно смежающиеся веки.
Кто-то спросил Курбанбая:
— Мой бойцовый потух прокричал, не пора ли класть рис?
Йигитогаси посмотрел в окно, за которым дымился котел для плова, и кивнул:
— Если петух прокричал, значит, время. Кладите!
Шум в комнате приутих, незаметно возникла осторожная грустная песня, сопровождаемая дутаром, тоже осторожным и грустным. Я еще раз протер глаза, по недостаточно энергично, они снова слиплись и теперь уже крепко. Сон одолел меня. Исчезла куда-то михманхана, утонули звуки. Все утонуло.
Когда я очнулся, то был уже не в нише, а за порогом комнаты. Меня нес на руках брат Насыр.
— А где Али-шутник? — запротестовал я, поняв, что покидаю гап-гаштак.
— Какой тебе Али! Спать пора!
С этими словами он опустил меня на землю и легонько толкнул в плечо, поддал мне скорость и направление.
— Беги домой!
