Навстречу миру полностью

Каждый час, который я проводил, планируя этот ретрит, наполнял меня радостью. Я чувствовал глубокую уверенность. В какие-то моменты я даже боялся, что в порыве воодушевления разболтаю свой секрет, особенно когда был с Цокньи Ринпоче. Из всех моих братьев он ближе всего мне по возрасту, и я рассказывал ему о своей жизни больше, чем кому-либо еще.

Когда я вышел за ворота Тергара, это так сильно подействовало на меня – как шок, как молния, мгновенно поразившая обезьяний ум, – что на минуту вся болтовня, все концептуальные комментарии резко прекратились. Прервались. И это чувство оказалось прекрасным. Ум за пределами слов, за пределами концепций. Озаряющий, яркий. Но потом не приехало такси, я поскользнулся в грязи и испугался, что меня увидят, у меня не было помощника… Нет, раздражение началось не так. Это слишком простое объяснение. Я знал, что я – не ярлык «ринпоче» или какого-то другого титула. Но я думал, что эти иллюзорные реальности можно легко отбросить. В конце концов, они всего лишь представления, ничего больше. Они – пустотные концепции. Они не существуют на самом деле. Они – не часть моего истинного «я». Я подозревал, что эти идентичности могут жить во мне даже глубже, чем я распознавал их в рутине своих дней, но не представлял, до какой степени они освоились в моем теле. Поскольку они – вымышленные, составные, не неотъемлемые, их можно было преобразовать, но для этого требовалось больше усилий, больше времени и больше терпения, чем я мог предположить. Их действия нельзя остановить силой воли. С таким же успехом мы могли бы сказать: «Я пустотен, еда пустотна, голод пустотен», и потом умереть от голода, никому не принеся пользы.

Сидя на полу вокзала, я знал: раз эти ощущения так сильно меня беспокоят, значит, я неправильно воспринимаю самого себя. Так всегда действует страдание – наше ошибочное восприятие превращает нас в мишень. Я вспомнил, как в Юго-Восточной Азии наблюдал за людьми в парках, которые упражнялись в боевом искусстве тайцзи. Я смотрел на них, пораженный тем, что защита строилась на подвижности, а не на сопротивлении. Если вы мастер тайцзи, то удару соперника просто некуда приземлиться. То же верно и для мастера ума. Чем жестче наше чувство «я», тем проще стрелам попасть в нас. В кого попадают эти стрелы? Кого раздражают эти громкие звуки? Кто же еще, кроме высокого ламы с безупречными манерами, испытывает отвращение от запаха переполненных нечистотами туалетов и немытых человеческих тел? Жаль, что я не мог смотреть на этих нищих с той же любовью и уважением, которые испытываю к своим ученикам… но эти люди не обожают меня, они не кланяются передо мной и не уважают меня.

Но ты же этого и хотел! Да-да. Я знаю… но… Я все еще ношу свою шапку превосходства на своей превосходной голове, но никто этого не видит. Эти люди вокруг меня слепы к Мингьюру Ринпоче, не ведут себя подобающе, это приводит меня в замешательство, и я не знаю, что делать.

Я сидел неподвижно, и мое дыхание вернулось к обычному ритму. В течение нескольких лет я замечал свою растущую привязанность к роли учителя – растущую, как ракушки на днище корабля. Я получал большое удовольствие от того, что мог делиться Дхармой. Это было мое призвание и моя страсть. Но постепенно я стал чувствовать, что начинаю надуваться, как павлин, от всего того внимания, которое получаю во время путешествий по миру и от того, что со мной обращаются как с кем-то важным и особенным. Я почти ловил себя – почти – на том, что склоняюсь в сторону лести, как цветок поворачивается к солнцу. Такое отношение было приятно, но постепенно я осознал тайные опасности, которое оно с собой несет, и почувствовал, что сбиваюсь с курса. Отец много раз советовал мне отсекать привязанности как можно быстрее. Отчасти я ушел в этот ретрит, чтобы избавиться от привязанности к роли учителя. Мое молчаливое раздражение в отношении тех людей, которые меня окружали, было подобно фурункулу, который наконец лопнул, и теперь могло начаться исцеление.