Продавщица всё глядела на него; в глазах её, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть. Сергей струсил…» (Василий Шукшин, рассказ «Сапожки», 1970 год).
Или вот ещё:
«– Гражданочка, у вас хрусталь есть?
– Всё перед вами: вазы, блюда, рюмочки, фужеры…
– Сколько копеечек рюмочка стоит?
– Копеечек?! Хэ, – издевательски фыркнула продавец. – Одиннадцать сорок штучка, не хочешь?
…Закипая злобой, готова была насквозь проколоть его взглядом:
– Деревня! Да это же хрусталь, чехословацкий! Соображать надо!..» (Павел Куляшов, повесть «Вятские – мужички хватские» 1981 год).
Из восьмидесятых годов добро пожаловать в девяностые. Тогда этих мальчиков и девочек ещё и в проекте не было, либо они агукали и пачкали пелёнки. А вот я могу засвидетельствовать.
Слова «заморозка цен», «госконтроль за наценками», «ценовое регулирование» – дышат праведным гневом, одновременно ласкают слух и льют бальзам на израненную покупательскую душу. А у меня вот они ассоциируются с мятыми бумажными простынями талонов, которые выдавали строго по месту жительства, по прописке.
Талоны приходилось носить с собой, потому что не знаешь, где и когда сегодня выбросят: крупу, муку, мыло, сахар, спички, колбасу, «масло слив.» либо «масло раст.» Лихорадочно вчитываешься в мелкие буковки, рвёшь неровной рукой квадратики. Сзади напирают, дышат в спину: «Чего копаешься?»
Бабульки, пережившие военное время, учат бестолковую молодёжь, как надо. А надо: дома ту простыню аккуратно разрезать, классифицировать квадратики в стопки, стопки сцепить канцелярскими скрепками. Допустим, талоны на крупу: ячка к ячке, манка к манке, перловка к перловке, рис к рису, гречка к… Многострадальной гречки не было вообще.
Покупка хлеба – отдельная картинка с натуры. Туча народа, сгущающаяся с каждой минутой. В зал самообслуживания не пускают. Все взгляды прикованы к пустым хлебным стеллажам.
И вот начали выбрасывать буханки, волнение усиливается. Заграждения сметены, толпа с рёвом устремляется к вожделенным полкам. Нет, никто не помирает с голоду, всем достанется. Просто в человеке в эту минуту просыпаются самые дремучие человеческие инстинкты. Тут вам и хлеб, тут вам и зрелища.
Молодые и сильные с гиканьем сметают всё на пути, для них это выброс адреналина. Старые, малые, слабые и мамочки с детьми жмутся к стене, чтобы не быть раздавленными живой лавиной. Крики, визг, хохот, мат, нередко, что и рёбра ломали.
Но это просто цветочки по сравнению с районными автобусными рейсами в выходные дни. Уж точно зрелище не для слабонервных. Приходилось наблюдать, как люди теряют человеческий облик ради сидячего места. Как мужчина с силой бьёт женщину кулаком в мягкий живот. Как подростки отшвыривают случившуюся на пути бабку – и с торжеством посматривают из окошка…
Где-то в классе девятом наша учительница обществознания вернулась с курсов повышения квалификации. И рассказала о любопытном социологическом эксперименте. В одной столовой обеденный перерыв напоминал кромешный ад: проголодавшаяся толпа, неразбериха, попытки пролезть без очереди и протащить с собой друзей, толкучка, едва ли не потасовка. Повара психуют, раздатчицы швыряют тарелки, посетители грызутся.
И вот эту большую столовую разделили на две маленьких. В одной всё оставили по-старому, но начали проводить энергичную просветительскую, пропагандистскую работу. Внушали, что человек человеку друг, товарищ и брат. Что нужно уметь сохранять человеческое достоинство. Что давайте вместе переживём временные трудности ради светлого будущего… Ничего не помогало, столовский бедлам только усиливался.
А в другой столовой просто расширили штат поваров и количество завозимых продуктов, пересмотрели расписание работы столовой… И порядок водворился сам собой. Никто не толкался, очереди рассосались. Все успокоились и очень скоро научились вежливо говорить друг другу «извините» и «пожалуйста», стали приятно улыбаться и вести себя с достоинством.
Вывод: бытие, увы и ах, всё-таки определяет сознание.
Ещё об обычной, не экспериментальной столовой. Там мы с подружкой однажды стали свидетельницей маленького русского бунта, бессмысленного и беспощадного – скажем так, бунта в зачатке.
Было нам лет по 19, мы заскочили перекусить ближе к обеду. Вот это удача так удача: в меню оказалась жареная колбаса! Мы взяли её с картофельным пюре аж по двойной порции.
Рядом брала свои комплексные обеды бригада, рабочие с ближней стройки. Ближе всех стоящий рабочий заглянул в наши тарелки и решительно разгрузил свой поднос.
– И мне положите с колбасой, – велел раздатчице.
– В комплексный обед колбаса не входит.
– Что значит «не входит»? Я же вижу, колбаса есть в меню! И по цене, как шницель. Замените шницель колбасой, и всё тут!
Стоит заметить, колбаса в то время была вкусной, качественной, ГОСТовской. А шницель лепили из хлеба. Вот работяга, которому тот шницель уже поперёк горла встал, и возмутился.
