И все же я никак не мог уняться. Что за странная тяга к общению у стариков? Возможно, они боятся провести последние свои годы в пустоте.
– Должно быть, у вас в сумке золото, – сказал я, – раз вы ее так бережете.
На этот раз он одарил меня улыбкой, но совсем не веселой.
– Нет, не золото, – ответил молодой человек, и я заметил, как нервно дернулся кадык на его худющей шее.
Я улыбнулся и решил поскорее расширить брешь в его молчании.
– В Грантвиль направляетесь?
– Да, в Грантвиль, – сказал юноша, и по голосу я вдруг отчетливо понял, что он не южанин.
И тогда я замолчал. Отвернулся и с каким-то неловким чувством уставился на бесконечную равнину, покрытую удушливой пеленой солончаковой пыли, на выцветшие пятна чахлого кустарника и обширные пустыри между ними. На мгновение моя грудь сжалась от той неприязни, которую мы, южане, испытываем к завоевателям.
Но есть то, что сильнее гордости, – это одиночество. Оно заставило меня повернуться к молодому человеку и снова увидеть в нем что-то напоминающее моих мальчиков, отдавших жизни под Шайло[45]. В глубине души я не мог ненавидеть этого юношу за то, что он родился в другой части нашей страны. Как бы ни переполняла меня непреклонная гордость конфедерата, ненависти во мне не было.
– Собираетесь поселиться в Грантвиле?
Глаза молодого человека заблестели.
– Только на время.
Тонкие пальцы еще сильнее сжали саквояж на коленях, и внезапно он выпалил:
– Вы, наверное, хотите посмотреть, что у меня…
Он не договорил и сжал губы, будто рассердился на себя за эти слова.
Я не знал, что ответить на его неожиданное и не до конца высказанное предложение.
Молодой человек воспользовался моей нерешительностью и заявил:
– Ничего страшного, никто не говорит, что вам обязательно должно быть это интересно.
И хотя я мог возразить, что мне как раз интересно, но каким-то образом понял, что это будет неправильно.
Дилижанс покатил вверх по каменистому склону, и юноша откинулся на спинку сиденья. Резкие горячие волны пыльного ветра хлынули в открытое окно. Молодой человек укрылся от них за занавеской, которую задернул сразу после того, как мы выехали из Остина.
– У вас какие-то дела в нашем городе? – поинтересовался я, прочистив от пыли нос и вытерев песок с губ и уголков глаз.
Юноша подался вперед.
– Вы живете в Грантвиле? – громко спросил он, пытаясь перекричать кучера Джеба Ноулза, понукающего лошадей и хлещущего кнутом по их напряженным от усилия спинам.
Я кивнул и улыбнулся:
– Держу бакалейную лавку. А сейчас ездил на север, повидаться со своим старшим… со своим сыном.
Он, казалось, и не слышал моих слов. Его взгляд наполнился такой решимостью, какой мне прежде видеть не доводилось, во всяком случае вспыхнувшей так внезапно.
– Не могли бы вы сказать мне одну вещь? – начал он. – Кто в вашем городе самый быстрый стрелок?
Этот вопрос поразил меня тем, что явно родился не из праздного любопытства. Я понял, что юноша заинтересован в моем ответе куда сильней, чем это обычно бывает. Пальцы, сжимающие ручку черного саквояжа, побелели от напряжения.
– Стрелок? – переспросил я.
– Да. Кто самый быстрый пистолет в Грантвиле? Хардин? Он часто сюда приезжает? Или Лонгли?[46] Они бывают здесь?
В этот момент я понял, что с юношей не все в порядке. Нетерпение, с которым он задавал вопрос, лежало далеко за пределами обычного интереса.
– Боюсь, я мало знаю о подобных вещах, – сказал я. – В городе хватает проходимцев, и я первый готов это признать. Но я иду своей дорогой, как и многие другие почтенные люди, и мы не ищем себе неприятностей.
– Но как насчет Хардина?
– Боюсь, этого я тоже не знаю, молодой человек. Но кажется, я слышал, что он сейчас в Канзасе.
На лице юноши отразилось острое и искреннее разочарование.
– Ох, – прошептал он и откинулся на спинку сиденья. Затем резко вскинул голову: – Но у вас же есть другие стрелки? Опасные парни?
Я посмотрел на него и пожалел о том, что отложил газету и позволил болтливости взять над собой верх.
– Такие парни, – холодно ответил я, – есть повсюду на нашем разоренном войной Юге.
– А шериф в Грантвиле есть? – задал молодой человек следующий вопрос.
– Есть, – признал я.
Но почему-то умолчал о том, что шериф Клит – не более чем пустое место, что этот человек боится собственной тени и до сих пор держится на своем посту только потому, что окружное начальство находится слишком далеко и не видит, какой бесполезной работой занимается их ставленник.
Этого я молодому человеку не сказал. Испытывая смутную неловкость, я не сказал ему больше вообще ничего, и мы отгородились друг от друга молчанием. Я погрузился в свои размышления, он – в свои, какими бы странными и запутанными они ни были. Он смотрел на свой саквояж, барабанил пальцами по ручке, и его хилая грудь вздымалась и опадала при каждой встряске.
Скрипели и грохотали колеса, мелькали толстые спицы. Покрикивал сверху кучер, и стучали по пыльной дороге копыта. Вдали на холме показались дома Грантвиля – сбившиеся в кучу и выжидающие.
Молодой человек въехал в город.
