— Не сама выдумала, опять же в книжке одной вредной прочла. Что якобы жила-была когда-то на свете девушка, которой предсказали, что за ней явится настоящий принц на корабле с алыми парусами. Вы только вдумайтесь, какая нелепость — алыми?! И вот, дескать, стала девушка ждать — в любую погоду, в зной и стужу…
— И что же? — теперь в зелёных глазах Грэя плескался неподдельный интерес.
— В смысле?
— Дождалась та девушка своего принца?
— Книжная-то? — Грэй кивнул. — Та конечно. Только вот наша Ассоль вздумала ей подражать. Тоже, видите ли, вбила себе в голову, что и за ней принц под красным парусом явится. Только кому она нужна — ненормальная бесприданница да и собой ни рожи, ни кожи. И как тростинка. В чём душа теплится? Ну так вот — каждый день, в любую погоду лезет она на этот свой маяк, а то приплывёт её капитан Грэй, а она… Ой?
— Что случилось? — с наигранным сочувствием спросил Грэй.
— Я не сообщил вам…— старейшина замялся, не зная как правильно преподнести такому серьёзному и важному человеку такую нелепость: — словом… она с чего-то взяла, что её суженого будут звать Грэем. Артуром Грэем. Говорит, ей так чайки сказали…
— Грэем, значит, — проговорил тот, поднимаясь. — Любопытно и притом весьма.
И не попрощавшись, направился к двери.
— Куда же вы? — кинулся следом старейшина. — Глубокая ночь на дворе, да и буря будет.
— Конечно, будет, — с какой-то странной радостью сказал Грэй. — Такая буря, какой прежде здесь и не видывали. Я её уже чую.
Он потянул воздух, будто действительно чувствовал в затхлом воздухе гостиной озоновые нотки зарождающего грозы.
— А я… — он приоткрыл дверь и подставил лицо ночному ветру, тот охотно подхватил золотистый вихор над высоким чистым лбом капитана и взметнул его озорным завитком, — … навестить эту вашу Ассоль. А то мне тоже кое-что чайки рассказывали.
И, взмахнув мерцающим плащом, ночной визитёр скрылся в темноте.
А старейшина противно хихикнул ему вслед:
— Ну что, Ассоль, дождалась своего Грэя? Теперь не жалуйся. Будешь знать, как носом от порядочных женихов воротить.
На последних словах он даже чуть втянул живот, поправил колпак, съезжающий с лысины, и, преисполненный злорадного веселья, отправился досматривать прерванные Грэем сны.
========== Глава 2. Кораблекрушение мечты ==========
Запах…
Грэй даже прикрыл глаза, чтобы погрузиться в него полностью, раствориться, слиться с ним. Таким сладостным, желанным, дурманящим.
Его заметно повело, как никогда не было от самого крепкого алкоголя. А тут — ударило в голову, та пошла кругом, и доблестному капитану пришлось даже схватиться за дверной косяк…
Пахло чайной розой, свежими яблоками и мёдом. Запах чистоты, домашнего уюта, тихих семейных радостей.
Три нежно-розовые розы стояли в обыкновенной банке. Но и в ней они выглядели более чем изыскано.
Грэй подошёл к столу, снял перчатку и тронул атласные бутоны кончиками пальцев. Несколько лепестков упало на старенькую скатерть, добавляя общей картине миловидности и незатейливой красоты.
Рядом в вазочке лежал пяток румяных яблок и покоилась плошка с медовыми сотами. Словно угощение для случайного путника, который забредёт на свет маяка.
Кстати, он, свет, тёплый и мягкий, лился сверху, ласкал и обнимал. В железной печурке потрескивали дрова, а плед, брошенный в старенькое, с порванной обшивкой, кресло, будто приглашал присесть, укутаться и забыть о тяготах и невзгодах, отдаться тишине, мечтательной полудрёме и дурманящим запахам.
На какой-то миг сердце Грэя тронула чёрная лапа зависти. В роскоши замковых палат, где прошло его детство, в холоде и чопорности университетских коридоров, и уж тем более потом, в бесконечных странствиях по морям и океанам, ему всегда не хватало одного — обычного человеческого тепла, ласковых ладошек на плечах и места, где ждут, где не гасят свет и выставляют на стол нехитрые угощения. Где всегда искренне улыбаются и по-настоящему рады возвращению и каждой минуте, проведённой вместе. Он мог выложить все те несметные богатства, которые успел скопить за свою жизнь, но даже их не хватило бы, чтобы купить подобную малость. Здесь, в крохотной комнатке, обставленной видавшей виды мебелью с линялыми занавесками и потёртой скатертью, Грэй вдруг остро ощутил, как сильно замёрз, выстыл изнутри, словно брошенный дом. Сердце, заключенное в айсберги вечного одиночества, давно покрылось толстой коркой льда. Но там, под коркой, кипела и зрела настоянная, глубоководная и страшная в своей разрушительности злоба. На весь мир, лишивший его того, что доступно даже нищему смотрителю маяка. Меряться этой злостью он мог только с бушующим морем. Они оба умели злиться, разрушая привычное и ценное для кого-то, чтобы успокаиваясь, отступая, возвращаясь в берега, утаскивать в свою тёмную пучину осколки чужого счастья, в тщетной попытке хоть ненадолго согреваться в тех искорках, что ещё теплились в них.
Буря зрела на море и в душе Грэя. И он точно знал, на кого готов обрушить девятый вал своих обиды, злости и зависти. На девушку, что застыла на ступеньках лестницы.
