– Граф, не подскажете, каким транспортом быстрее всего можно добраться до тюрьмы? – услышал я ехидный вопрос Шепелева, – Меня как-то не слишком прельщает идея по совместным спаррингам с вами. Честное слово, хочется обратно. В теплую и уютную камеру. Под защиту милых и добрых надзирателей, отеческую заботу которых я оказывается сильно недооценивал.
– Чем же вам спарринг не понравился? – задал вопрос Шабалин, глядя себе под ноги и выбирая более уверенную позицию на скользкой металлической крыше.
– Теми же файерболами. Я сразу обратил внимание, что они какие-то странные, но особого значения не придал, подумав, что это я невольно потерял навык, пока в тюрьме сидел.
– А что с ними не так? – встал Шабалин чуть ли не в стойку охотничьей собаки, почуявшей дичь.
– Теперь понимаю, что многое. Они другого цвета. Не такого, как спелый помидор, а скорее, как апельсин. Покрупнее в размерах, и двигаются быстрее. А потом этот щит, которым он меня пытался прихлопнуть. Сделай он его побольше, вроде того, какого размера был на нём самом, и я бы оказался в крайне затруднительном положении. Хотя… Вы же наверняка могли его увеличить. Я не ошибаюсь? – повернулся уже ко мне бретёр.
– Мог, – согласился я с Шепелевым, – Только убивать вас никоим образом не входит в мои планы.
Врать мне нет смысла. За время нашего учебного поединка он по мне чем только не бил, и у меня нет сомнений в том, что с его опытом он чётко определил размеры той защитной полусферы, которая меня прикрывала. Дальше дело техники и теоретической подготовки. Распрямить защитную полусферу в круг и вымерить его диаметр сможет любой грамотный маг. И не только маг. Так себе задачка для любого школьника-хорошиста, дружащего с геометрией. Быстро бретёр сообразил, что диаметр своей «мухобойки» я мог при желании в разы увеличить.
– Интересно было бы посмотреть, как это будет выглядеть в вашем исполнении со щитом максимального размера, – уже вполне нормально проговорил Шабалин, об колено выбивая шапку, вывалянную в снегу.
– Со щитом, который я ставлю быстро, это могло быть примерно так, – я резко развернулся и для пущего визуального эффекта сделал резкое движение растопыренной пятернёй, словно хотел хлопнуть ладонью по столу.
Земля ощутимо дрогнула и метрах в десяти от нас образовалась отличная кругленькая площадка, своими размерами напомнившая мне арену цирка. Особый колорит ей придали два деревца, расплющенные на образовавшейся стекловидной поверхности. Вид у них был такой, словно их приготовили для гербария, или могучим паровым катком придавили, перед тем, как вморозить в лёд.
– Да ну нафиг, – как-то очень по-детски выразился Шепелев, рассматривая русский вариант зимней икебаны, – Завтра среда. В тюрьме на обед гречку с тушёнкой давать будут.
– А ещё что-нибудь можете показать? – загорелся Шабалин, не обратив никакого внимания на нытьё Шепелева.
– И покажу, и расскажу, но, господа, сначала расписочки о неразглашении. Служба имперской безопасности расстаралась, и мне авансом на каждого из вас по паре экземпляров выдали. Так что рекомендую сначала ознакомиться с ними, и лишь потом решать, а так ли вам нужны столь опасные знания, – прищурился я, наблюдая в основном за Шепелевым. В согласии Шабалина можно не сомневаться, а вот бретёр что-то приуныл. Вон как уставился на кружок в снегу, который я щитом приложил.
– Всегда мечтал погибнуть ради торжества науки, – наконец-то определился с ответом Шепелев и повернувшись к полю, одним неуловимым движением моментально сотворил незнакомое мне заклинание.
Приглядевшись, я заметил в центре созданного мной круга зигзагообразный росчерк, крайне похожий на рисунок молнии.
Ого! Далеко не прост оказался столичный бретёр, и, пожалуй, у него есть чему поучиться.
Самолёт приземлился к нам на специально расчищенное лётное поле после обеда. Чуть позже появился грузовой дирижабль, притащивший на подвесе голый планер, так авиаторы называют несущую конструкцию самолёта, без силовой установки, и из трюмов дирижабля выгрузили пару больших контейнеров. На нём же прилетели старший Артемьев, профессор Фёдоров, пара техников и конструктор, соорудивший самолёт по старым чертежам, доставшимся Артемьеву от предков.
Первоначальный осмотр самолёта произвёл на меня двойственное впечатление.
С одной стороны восхищение. Я впервые так близко вижу самолёт чисто военного назначения. Большая, грозная и скоростная машина. Но Боже, как-то он очень уж кустарно сделан. И чем ближе я к нему подхожу, тем больше неряшливых и нелепых недоделок бросаются в глаза. А заклёпки. Их здесь тысячи! И все они далеко не безупречного качества. Неряшливые, с торчащими головками. Теперь понятно, отчего Артемьев во время визита к нам так восхитился наружной обшивкой гондолы нашего дирижабля. У нас изначально был сделан акцент на качество, и тот же Густавсон положил немало сил и нервов, но сумел так поставить систему контроля, что теперь каждую нашу заклёпку можно ставить в пример неумелым авиастроителям, как образец для подражания и пока недоступный им эталон.
