— Ну да! Я возвратился в шестьдесят шестом и на следующий год продолжил вести семинар. Группа, которую я показал, была первой после перерыва. Я еще и поэтому ее так хорошо запомнил. Как раз тогда я обновил программу. У меня родились новые мысли, я был ими захвачен, и студенты это чувствовали. У них складывалось впечатление, что они в каком-то смысле открывают нечто новое вместе со мной. Так это и было, по сути. Они подталкивали меня вперед и заставляли дерзать.
Хильда, все в той же каске, вошла в комнату и принесла напитки, которых Керри не просила.
— В Соединенных Штатах я познакомился с великим философом Гербертом Маркузе, и он оказал на меня большое влияние. Априори мы были противниками: он ратовал за полное освобождение человека, а я не прекращал обличать издержки индивидуализма. Нас объединяла только одна идея: протест против индустриального капиталистического общества. Но больше всего меня поразил отклик, который его мысль вызывала у молодежи. Не важно, о чем он говорил, Маркузе всегда мыслил ради действия. Его философские взгляды выстраивались в целую программу, даже если он сам не хотел ее формулировать. Когда я вернулся домой, то постарался выйти за пределы голословных утверждений и предложить решение наболевших вопросов.
По ходу разговора Керри делала какие-то пометки, но внимание ее было настолько занято наблюдением за окружающим и попытками наметить ход всей операции, что записывать рассуждения профессора слово в слово она была не в состоянии. Она полагалась на свой крохотный диктофон и надеялась, что он ее не подведет.
— В тот год я избрал темой семинара демографию. Я убедился, что здесь самый стержень взаимосвязи человека с природой. Сам по себе человек не представляет угрозы для экологии: жили ведь дикари в равновесии с природой, и она доставляла им все необходимое. Однако ключ от этого равновесия в численности. Чтобы иметь все в изобилии, число людей в этих племенах должно быть ограниченным и стабильным. Отсюда все ритуалы, призванные избавить людей от излишнего населения: человеческие жертвоприношения, кастрация врагов, ритуальный каннибализм, насильственное безбрачие для части соплеменников. Когда это равновесие нарушилось, человек стал размножаться бесконтрольно и сделался убийцей природы. Он не переставая требует от нее больше, чем она в состоянии дать. Изобилие ушло в прошлое, и человеку стало всего не хватать. Чтобы жить дальше, ему пришлось заняться сельским хозяйством и ремеслом, начать вырубать леса. Я огрубляю, конечно, но вы же и сами все это знаете.
Керри сидела как прилежная студентка, но, вспомнив, что она все-таки журналистка, решила подтолкнуть Фрича.
— Все, что вы говорите, профессор, это по-прежнему констатация фактов. Но ведь вы имели в виду действие…
— Именно так! Весь мой семинар посвящался поиску ответа на один-единственный прагматический и программный вопрос. Как уменьшить давление человеческих существ на природу?
Фрич сделал изрядный глоток какого-то напитка, который, судя по его отчаянно красному цвету, мог быть лишь сиропом из клубники или гренадина. Потом он вынул из кармана платок и тщательно протер губы.
— Студенты страстно увлеклись этой проблемой. Мы вели поразительный интеллектуальный диалог. Можно было подумать, что мы в одной из философских школ античности…
При этом воспоминании профессор едва не всхлипнул на манер всех стариков, давших волю эмоциям.
— Оттого-то мы и смогли продвинуться так далеко в поисках решений. Они оказались поистине революционными.
— В каких трудах вы изложили все эти мысли?
— Нет! — воскликнул Фрич. — Эти работы я никогда не публиковал! К счастью! Стоит только вспомнить атмосферу конца шестидесятых. Экологические науки еще барахтались в пеленках. Если бы я стал отстаивать такие радикальные мысли, то быстро превратился бы в маргинала.
— Но в чем же заключалась революционность ваших работ?
Где-то в комнате на свет вылезла кукушка и хриплым голосом прокукарекала десять раз.
— Подумайте, я ведь вам даже не показал дом! — воскликнул Фрич.
— Право, не стоит. В этой комнате так хорошо.
— Нет, нет, пойдемте. Мы можем поговорить на ходу.
С этими словами он встал.
Появившаяся в дверях Хильда подала ему пальто и фетровую шляпу. Керри поняла, что вежливость вежливостью, но изменять своим привычкам профессор не собирался. Каждое утро в десять часов он выходил на прогулку, и ничто не могло этому помешать. Под поверхностью ровного дружелюбия Фрича скрывались рифы эгоизма, опасные для всякого, кто подходил слишком близко.
— Это дом моих родителей. Я и на свет появился здесь, четвертым из шестерых детей, — рассказывал он, проходя по гостиной и направляясь через террасу в небольшой садик. — С возрастом, знаете, учишься подводить итоги. Вышло так, что, кроме трех лет в Штатах и нескольких поездок за рубеж, я всю жизнь провел в здешних краях, в этом и в другом доме.
