Жюльетта поднялась к себе и легла на кровать. К ней доносились звуки из коридора, и она чувствовала себя как корабль, трещащий при натяжении якорных канатов. Паркет из красного дерева поблескивал в свете тусклой лампочки. Прекратившийся после полудня дождь снова лился теперь тончайшими струями, переполнявшими желоба и напевавшими что-то в цинковом стоке соседнего дома. Жюльетта ничего не чувствовала, кроме едва ноющей пустоты. Дождь притягивал ее к себе, ей хотелось ощутить на своем теле его теплые ласки. Она встала и, не взяв плаща, вышла из комнаты, неслышно спустилась по лестнице, миновала отделанный плиткой холл и вышла в сад.
Жюльетта прошла под черепичным навесом, у края которого дождь струился колеблющейся завесой, и замерла, словно страшась преодолеть границу между водой и тенью. Крупные капли стекали по навощенной поверхности тропической листвы. Укрывшаяся где-то жаба время от времени отрывисто квакала.
Вдруг Жюльетта вздрогнула. Что-то едва не коснулось ее. Она отступила в тень и в свете фонаря над входом различила силуэт человека. Жюльетта узнала Жуакина, портье отеля. Это был могучего сложения инвалид, живший скрюченным в кресле, сделанном специально для того, чтобы вместить его неправдоподобно большое тело. Он сидел со склоненной вперед головой, несмотря на металлический корсет, поддерживавший его шею. Привычный к вызываемому его обликом отвращению и страху, он постоянно широко улыбался, обнажая сверкающие зубы единственное, что делало его похожим на обычного человека. Эта улыбка, обращенная ко всем и ни к кому, была совершенно бессмысленна. Она служила для него своего рода пропуском в мир людей. Лицо Жуакина могло отражать целую гамму противоречивых и бурных чувств, которые внушали ему попадающиеся на пути люди. Он был влюблен в одну часть рода человеческого и ненавидел другую. Он обожал простых и чистых людей, детей и животных. Замерев в своем кресле, он следил за птицами, садившимися ему на плечи. Какое-то безошибочное чутье позволяло ему ощущать присутствие зла, и никакая лесть не могла сбить его с толку.
Жюльетта никогда по-настоящему не говорила с ним, но несколько раз он дарил ей букетик, когда она проходила мимо. В этот дождливый вечер встреча с Жуакином показалась ей подарком судьбы.
— Вы еще не спите, мадемуазель Жюльетта? — спросил тот.
Она почувствовала прикосновение чего-то шершавого к своей руке. Это Жуакин взял ее руку в свои ладони и держал, словно больную птицу.
— Он причинил тебе боль, верно?
— О ком это ты, Жуакин?
Он смотрел на нее снизу вверх глазами святого под пыткой.
— О твоем друге, — выдохнул Жуакин.
В его глазах вспыхнул злой огонек. Без всякого сомнения, Хэрроу принадлежал для него к другой половине мира, царству зла и опасности.
Жюльетта улыбнулась и погладила его лоб. Она осторожно присела на ручку кресла больного.
— Что тебе известно, Жуакин?
— Ничего, — буркнул тот, медленно прикрывая веки. — Но я слышал, как они говорят о вас. Я знаю, что нехорошо подслушивать чужие разговоры. Но вы ведь понимаете, меня никто не стесняется. Для них я как мебель или растение. Обо мне и не помнит никто.
— И что они говорили?
Дождь почти перестал. Крупные капли падали теперь только с сочащихся влагой листьев.
— Мадемуазель Жюльетта, — сказал Жуакин глухо, — они говорят о вас как о враге.
— Кто же?
— Ваш друг и все, кто приходит к нему. Этот Зе-Паулу, например.
Это был еще один враг Жуакина — его имя он прошипел, словно змея.
— Я не могу ничего сказать точно. Надо будет послушать внимательней. Если хотите, я так и сделаю. Знаю только, что они вам не доверяют. Советуют друг другу не говорить вам лишнего. «Главное, чтобы она ничего не знала». «Скажи ей только это, и больше ни-ни». Есть фразы, которые я не понимаю, но они меня беспокоят.
— Какие, Жуакин?
Пара попугаев сцепились в ветвях магнолии, и на землю упали несколько перьев, промокших от капель воды.
— Я не помню их слово в слово, но эти люди говорят о вас так, словно вы скоро должны сыграть свою роль и… не будете больше опасны.
Он широко раскрыл свои круглые глаза, обычно прикрытые складками слишком тяжелых век.
— … словно вы скоро умрете.
Жюльетта встала и отошла в сторону, вглядываясь в блестевшие внизу огни города. Все, что говорил Жуакин, подтверждало ее ощущение предательства и угрозы, исходившей от Хэрроу, но после разговора с больным она больше не чувствовала тяжелого груза одиночества. Жюльетта вернулась назад и присела на каменную вазу с кустом голубых гортензий, взглянув Жуакину прямо в глаза.
— Как думаешь, я могу отсюда бежать? — спросила она.
Жуакин вздохнул, напрягая свою тщедушную грудную клетку.
— В отеле никто за тобой не присматривает, если не считать Хэрроу. Но на улице, там, внизу, полицейский патруль. Их двое и они сменяются день и ночь. Они проверяют только машины спускающиеся с холма. Уверен, что у них приказ не упустить именно тебя.
— А дорога, ведущая вверх?
— Это тупик. Улица кончается через три дома отсюда. На машине не улизнешь.
— А пешком?
— Там есть тропинка. Как раз по ней прислуга приходит сюда по утрам.
— Она охраняется?
