— Мы не размещаем тут животных, пока не укрепят входную дверь, — хмуро уточнил Рогульский.
Поль читал надписи на стенах. Как и указывалось в докладе, одни располагались выше, другие ниже, одни были выведены печатными буквами, остальные нет.
— Написано по-английски, — заметил Поль.
— Да, но, похоже, это ничего не объясняет. По всей Европе полно групп вроде антиглобалистов, которые пользуются английским. Когда я был молод, здешние противники войны во Вьетнаме тоже кричали: «US go home!»
Поль взглянул на Рогульского. Он с трудом представлял себе, как профессор выкрикивает лозунги против американского империализма. Да, но был ли вообще выбор в коммунистической Польше?
— Что стало с животными?
— Нам понадобилось три дня, чтобы решить проблему. Вся округа кишела мышами, и их пришлось отравить. Крысы сбежались в булочную и вызвали настоящую панику. Обезьяны далеко не ушли, а одна умерла прямо здесь, даже не добравшись до двери. Одни только кошки пропали.
Поль вдруг принял заинтересованный вид и достал из кармана блокнот.
— Итак, есть животные, которых вы не смогли отловить. Как я понимаю, они и сейчас где-то бродят?
— Да, две кошки, — подтвердил Рогульский, пожимая плечами.
— Простите, профессор, но это как раз то, что больше всего интересует мое агентство. Бесконтрольный контакт животных или материалов, используемых для биологических опытов, с природной средой может иметь серьезные последствия. В вашем случае, возможно, животные не представляют никакой опасности, но для полной уверенности мне необходимо точно знать характер исследований и экспериментов, в которых они участвовали.
Рогульский продемонстрировал всем своим видом, что это явно нелепые предосторожности, но долгая жизнь наверняка приучила его подчиняться абсурдным распоряжениям. Властный тон Поля отбил у него желание спорить и, казалось, снял последние подозрения насчет его личности. Все эти контролирующие органы вечно лезут из кожи вон и все-таки попадают впросак.
— Что именно вы хотите узнать? — спросил профессор с видом побежденного.
— Какие работы вы здесь ведете и что в лаборатории представляет опасность.
Рогульский пошарил в карманах и обнаружил, что у него нет сигарет.
— Вернемся в мой кабинет, там нам будет удобнее, — предложил он.
Едва усевшись в кресло, он стал выдвигать ящики стола, нашел, наконец, немного примятую сигарету темного табака и жадно закурил.
Поль скрестил ноги и пристроил на коленях блокнот, готовясь записывать.
— Как ясно из самого названия, — начал Рогульский, — моя лаборатория занимается молекулярной генетикой, если хотите биохимией генома. Не судите о нас по зданию: мы работаем на уровне самых передовых центров.
Рогульский указал на висящие на стене дипломы:
— Вот лишь некоторые из наград, которых мы удостоились. Если вас это заинтересует, я дам вам копии статей из «Нейчур» или «Ланцета», посвященные нашим последним публикациям.
Оттого ли, что профессор вернулся к любимому делу, оттого ли, что перестал сомневаться в Поле, но теперь он уже не сидел с затравленным видом и даже улыбался.
— Прочту с удовольствием, — сказал Поль. — А пока не могли бы вы в нескольких словах очертить основное направление ваших исследований?
— Главная наша тема — это генетическая стабильность, — ответил профессор, чертя по воздуху сигаретой. — Мы хотим понять, почему некоторые живые организмы сопротивляются изменениям, а другие подвергаются частым мутациям на генетическом уровне. Это фундаментальная проблема, от решения которой зависят многие вопросы медицины: появление раковых клеток, сопротивляемость бактерий антибиотикам, изменение областей воздействия вирусов.
— Какой живой материал вы используете?
— Мы не занимаемся вирусами. Для этого потребовались бы специальные устройства обеззараживания и многое другое…
Поль изобразил на лице удовлетворение и сделал пометку в блокноте.
— Мы проводим исследования на двух типах живых организмов. Быстро делящиеся клетки — вроде базовых цепочек костного мозга — мы получаем от разных животных: кошек, мышей, крыс, обезьян.
— Таким образом, сбежавшие животные были донорами клеток. Они не носители каких-либо патогенных веществ. Они не подвергались и генетическим модификациям?
— Нет. Именно поэтому я говорю, что нет повода для беспокойства.
— А второй тип организмов?
— Это бактерии.
— Какие?
— У нас классические методики: все та же вечная колибацилла. Мы также запустили программу на базе холерного вибриона.
Поль резко поднял голову.
— Вы занимаетесь холерой?
— Вы конечно же знаете, что холерная бактерия чрезвычайно устойчива. Во время гигантских пандемий микроб воспроизводил себя бессчетное количество раз, а между тем со времен Средних веков он практически не изменился. Именно эта устойчивость нас и интересует.
— А другие патогенные микробы?
— Да, золотые стафилококки, как раз из-за их способности быстро мутировать. Некоторые штаммы возбудителя дизентерии… Ничего особенно зловредного, поверьте.
— Холера, стафилококк, дизентерия. Вы не считаете их зловредными? Ну ладно. Но это все? Вы уверены?
— С точки зрения потенциально патогенных микробов, да.
