Олаф бросил Масдая на усеянный битым камнем пол и подхватил на руки неподвижное безмолвное тело, полузасыпанное грудой кирпича и штукатурки.
— Давай, малый, давай, кабуча, держись…
Лунный свет сквозь остатки изуродованной крыши упал на лицо раненого, и Олаф ахнул.
— Иван?!.. Откуда… А где Серафима? И Эссельте?..
Очередная судорога земли бросила его на обсыпанного камнями Масдая, отшвырнула поэта кубарем в сторону, в груду строительного мусора, и низвергла рядом с ним с ужасающим грохотом стену, разделявшую покои.
— Олаф, здесь еще… — донесся справа, почти сливаясь с рокотом следующего подземного толчка, звенящий на грани истерики голос гвентянина, но грохот оставшегося без опоры потолка, беспорядочной лавиной камня устремившегося к земле, напрочь заглушил его слова.
— Масдай, ищи его!!! — проревел северянин, и ковер, словно очнувшись от шока, взвился вверх и стрелой метнулся туда, где несколько мгновений назад оборвался отчаянный крик.
— Здесь!!! — остановился он так резко, что конунг свалился на бок и едва не перелетел через край вверх тормашками.
Ухватить и бросить на ковер поочередно скулящего от ужаса Кириана и обнаруженного им человека было для мощного воина делом пары секунд.
— Масдай, к Серафиме и Эссельте!!! — давясь и задыхаясь от вездесущей каменной пыли, пропитавшей, казалось, самый воздух, выкрикнул и, хрипя, закашлялся отряг…
Но было поздно.
Новый толчок, пришедший, казалось, из самых недр земли, потряс смертельно раненый дворец, и остатки стен его и потолка, доселе мужественно сражавшихся против неистовой стихии, не выдержали.
Стремительно расширяющиеся молнии-трещины змеями пробежали по стенам, вгрызлись и раскололи располовиненный потолок и надтреснутый купол, и печальные останки прекрасного и гордого некогда дворца с потрясающим сами устои подлунные грохотом рухнули наземь в туче пыли и обломков.
— Серафима!!!.. Эссельте!!!.. Люди!!!.. — бессильно сжимая кулаки, Олаф взвыл раненым зверем на равнодушно взирающее на апокалипсис серебристое око луны и осекся.
В саду, у фонтана, метрах в двадцати от безмолвных и неподвижных теперь руин, безжалостно похоронивших под собой двух спящих девушек, в свете надменной холодной луны он увидел знакомую фигуру.
— Калиф?..
Масдай, не дожидаясь команды, рванул к нему.
— Калиф, Ахмет, — умоляюще выкрикнул и махнул за спину рукой потрясенный и оглушенный внезапностью ночного ужаса конунг, — скорее, срочно, поднимай людей, там оста…
Добродушно-мечтательное лицо правителя Сулеймании исказила лукавая усмешка. Не говоря ни слова, он поднял руку, погрозил игриво ошарашенному отрягу пухлым, усаженным перстнями пальцем и шутливо дунул в его сторону.
Подобно безмолвному взрыву вырвался внезапный шквал из покойного, напоенного головокружительным ароматом цветов ночного воздуха, и стальным кулаком ударил Масдая в брюхо.
Застигнутые врасплох конунг и менестрель повалились беспорядочно на шершавую спину Масдая, покатились к краю, хватаясь рефлекторно друг за друга и за раненых, тщетно стремясь прервать падение, и только головоломный маневр ковра спас всех четверых от слишком скорой встречи с гостеприимной сулейманской землей.
Ахмет тихо засмеялся, и через секунду новый порыв штормового ветра подбросил еле успевшего выровняться Масдая и его пассажиров словно на батуте, и еще раз, и еще…
— Хелово отродье, варгов выкидыш!!!..
Олаф вцепился одной рукой в передний край ковра, другой — в плечо бесчувственного Ивана. В иванову ногу впился сведенными в судороге пальцами что было небогатых поэтических сил Кириан, зажимая отчаянно в кольце другой руки талию обмякшего и неподвижного Агафона.
Ноги самого барда при этом почти целиком панически дрыгались в воздухе в бесплодных поисках точки опоры.
Новый ураганный порыв отшвырнул Масдая словно сухой листок к притихшему испуганно саду, и только спружинившие верхушки старых персиковых деревьев спасли на это раз всех пятерых от верного крушения.
— Я так долго не выдержу!!!.. — отчаянно выкрикнул бард и прикусил язык, с ужасом почувствовав, как медленно, словно признав вырвавшиеся в страхе слова за официальную капитуляцию, разжимаются удерживающие иванову лодыжку пальцы, и как неспешно, миллиметр за миллиметром, сам он начинает сползать вниз.
Хищный ветер тем временем снова набух в переливающийся ночью черный бутон над головой калифа и злобно накинулся на растерянно зависший над садом ковер.
— Ай-й-й-й-й-й!.. — вскрикнул менестрель, с ужасом ощущая, что из всей ивановой ноги в его пальцах осталась только штанина.
— Держись!.. — не столько сердито, сколько испуганно рявкнул отряг.
— Не могу!.. — истерично пискнул гвентянин.
Штанина треснула.
— Держись, слабак!!!..
— А-а-а-а-а!!!..
— Если ты свалишься, я тебя…
— Я улетаю! — решительно выкрикнул Масдай, с трудом увернулся от просвистевшего на расстоянии вытянутой кириановой ноги свежего сгустка разъяренного воздуха, и рванул вперед.