Вежливо отодвинув скамью с сулейманами в сторонку, Олаф развернул стол, чтобы лежащему так, как доктор прописал, Агафону были видны и полуночные гости, и всё, чем они занимаются, и подтащил от стены еще одну лавочку — для своих.
Около получаса ушло у обеих воссоединившихся половин антигаурдаковской коалиции чтобы поведать друг другу во всех красках и полутонах свои ночные приключения и подсчитать потери.
Плюс все живы. Плюс встретились. Минус посох Агафона. Минус топоры Олафа. Минус весь багаж и припасы. Минус один наследник.
И последнюю потерю, в отличие от всех остальных, ни компенсировать, ни заменить было невозможно.
— …Хозяин говорит, что все сестры калифа замужем в других городах или странах. За кем — не знает. Братьев было немного, но и те разъехались — семейная традиция правящей фамилии, объясняет. Калифы конкурентов не любят. Поэтому сразу, как наследник восходит на престол, те его братья, которых еще не угрохали, пока за трон боролись, немедленно собирают манатки и в двадцать четыре часа убираются из страны. Пока добрый калиф не передумал. Так что…
— Будем брать этого? — скептически подытожил Кириан.
— Взяли бы… — поморщился сквозь скрежет зубовный на своем лежбище Агафон. — Да как его, гада, возьмешь…
— Подкрасться незаметно, по башке — и в мешок, — резонно предложил отряг.
— А когда очухается? — не менее резонно вопросил шершавый мохеровый голос с широкой полки под потолком.
— А не давать очухиваться, — мстительно проговорил конунг. — Чуть только зашевелится — опять по башке и опять в мешок. До места долетим, из мешка достанем, дело сделаем, да там его и бросим — пусть пешком домой добирается, может, мозг-то проветрит.
— Чтобы достать колдуна из мешка, надо его сначала туда посадить, — Сенька — кладезь воодушевляющей народной мудрости — была тут как тут.
— Странный он у них какой-то всё-таки… — задумчиво произнес Масдай. — То по улицам бегает — всех осчастливить хочет, то головы рубит почем зря, крыши на гостей роняет, ассасинов собственным женам подсылает…
— Наложницам, Масдай-ага… — автоматически поправил Абуджалиль, успевший переодеться в одолженную Маджидом рубаху и штаны и, соответственно, избавившийся от одного — но не единственного — комплекса неполноценности. — Госпожа Яфья не жена, а наложница его сиятельного величества.
— Кстати, о наложницах…
Когда последнее слово придворного мага затихло в установившейся угрюмой тишине, Серафима вперила цепкий оценивающий взор на притихшую, как былинка в штиль перед бурей, избранницу калифа.
— Теперь твоя очередь нас развлекать, девушка. Почему Ахмет подослал к тебе убийцу?
— Я… не знаю… — не поднимая глаз, прошептала поникшая и сжавшаяся в комок нервов и дурных предчувствий Яфья и замолкла, считая разговор на эту тему законченным.
У Сеньки по этому поводу было диаметрально противоположное мнение, о чем она и не преминула безапелляционно и во всеуслышанье заявить.
Ответ несостоявшейся жертвы ассасина, к ее раздражению, остался неизменным.
— Клянусь премудрым Сулейманом… я не знаю… и догадаться не могу… ибо… ибо… не совершала за жизнь свою ничего такого… за что бы повелитель мой мог… на меня прогневаться…
— Слушай, лапа, — нетерпеливо фыркнула царевна. — Те, кто ничего не совершает, ничего не видит, и на кого нельзя повесить что-нибудь криминальное, самим калифом содеянное, сейчас не по трущобам скрываются, а во дворце десятый сон досматривают.
— Но я правду говорю, что я ничего… — огромные карие глазищи девушки, почти девочки вскинулись умоляюще-затравленно на хмурый лик лукоморской царевны.
В другое время и при других обстоятельствах та, без сомнения, пожалела бы бедную девчонку, и как минимум — оставила в покое, а как максимум — приняла участие в устройстве ее дальнейшей судьбинушки…
Но не сейчас.
— Хорошо, зададим тот же вопрос по-другому, — загнав верблюдов своего нетерпения и сочувствия в долгий ящик ожидания, сменила тактику и вкрадчиво проговорила Серафима. — Яфья. Посмотри мне в глаза и честно ответь. Что ты совершила такого, за что бы твой повелитель мог на тебя прогневаться, если бы узнал?
По отхлынувшей с лица девушки краске и рваному испуганному вздоху все поняли, что на этот раз стрела вопроса угодила точно в цель.
Дальше отпираться было бессмысленно.
Яфья уронила голову, уткнулась в ладошки, и ее длинные черные спутанные волосы цвета полуночного шелка занавесили от пытливых, соболезнующих и просто любопытных взглядов изменившееся миловидное личико, на котором за мировое господство боролись две равновеликие силы — страх и стыд.
— Ну, давай, давай, Яфа, рассказывай. Хуже не будет.
— Я… не могу… я… не должна была… я… это… преступление… наверное… он узнал… и за это… за это…
— Ну же, ну же, ну, деточка, — мягкая теплая длань Селима легла безудержно дрожащей наложнице на плечо, и тут тщательно возводимую уже несколько минут дамбу слез прорвало.