Богач искусство ковки оценил.Но лишь купец про цену заикнулся,Того немедля с лестницы спустил,Но всё же добродушно улыбнулся:«Как о деньгах ты заикнуться смог,О, глупый, как изнеженная фифа?!Я — младший сын носильщика сапогСекир-баши великого калифа!!!..»Недолго, впрочем, ликовал юнец.Используя проверенное средство,Оружие забрал его отец —Крича и пригрозив лишить наследства.Отец его, по правде, не серчал,Его мотив был искренне-невинным:Он просто пять недель уже искалСекир-баши подарок к именинам…Селим поймал себя на мысли, что пытается подгадать с размером и ритмом под аккомпанемент, и едва не откусил себе язык.
— Давай-давай, всё отлично! — подмигнул волшебник и выдал такой запил, что чалма старейшины Муталиба съехала на нос.
Двое остальных членов жюри глянули на конкурсанта так, что бедному стражнику в отставке не оставалось ничего другого, как давать-давать.
И он дал.
С трудом перекрывая все увеличивающийся в громкости аккомпанемент, Селим упер руки в бока, набычился, и яростно продолжил, словно гвозди забивал (Предпочтительно в крышку гроба Агафона):
…Двуцветный удивительный булатНа празднике им был вручен с почтеньем.Секир-баши был несказанно рад,И даже похвалил слугу пред всеми,И повелел нести вина — и вотПропил кинжал, коней, и два халата,И подати, что собраны за годС пятнадцати селений калифата.Потом Ахмед велел его казнить:Нет, за казну калиф был не в обиде,Но глупый раб удумал говоритьКрамолу и неправду в пьяном виде!Калиф, не веря больше никому,Стал зол и мрачен, как вишап в пустыне,Он в каждом стал готов узреть вину,Лишь ассасинам верил он отныне.Он им велел крамолу известиХолодными и чистыми руками,Метлой железной калифат спастиОт тех, кто мог быть в сговоре с врагами…К тому времени, как кончилась и «Калинка», весь зал уже прихлопывал в такт по ляжкам и покачивал головами словно загипнотизированный.
А ведь в арсенале юного виртуоза балалайки были еще и частушки-матерушки его бабушки!
Ну, душегубцы, держитесь!..
Селим, сам уже злой и мрачный как пресловутый вишап под шкапом, кровожадно покосился на разошедшегося волшебника так, словно и впрямь служил всю жизнь не добродушному калифу, а суровому ордену ассасинов…
Но тому, похоже, было всё равно.
А у Селима не оставалось другого выхода, как только продолжать.
…И виночерпий, что забрал кинжал,Был вскоре пойман — бледный, словно глина —Опознан, и немедленно попалВ застенки к добрым мудрым ассасинам,Где, вскоре осознав свою вину,На помощь следствию немедля согласился.И, быстро поразмыслив, что к чему,Он к сыскарю с подарками явился.Он лучших скакунов ему пригнал,Принёс гашиш, и пряности, и вина,И деньги, и, конечно, сей кинжал —Всё лучшее для лучших ассасинов!И грозный тайный страж своей страны,Забрав себе с презентом даже блюдо,Изрёк: «Ну, так и быть, мои сыныПроступок твой до времени забудут».Лишь выиграв во внутренней борьбеНаш честный, как хрусталь, охранник трона,Забрав коня и ценности себе,Кинжал пустил на нужды обороны…И тут Агафон вспомнил про существование «Ах вы, сени мои, сени», и то, что в его исполнении отличить их от «Во кузнице» не представлялось возможным ни одному музыкальному критику Белого Света, не имело ровно никакого значения!..
