Оказалось, с древнестеллийского на общечеловеческий название новенького томика со сложновыговариваемым даже на неусталую голову названием переводилось предельно просто: «Война мышей и лягушек», и являло собой старую сказку, написанную пугающе-тяжеловесным, как Олаф в полном боевом снаряжении, ямбом. Но, в любом случае, живописание боевых маневров земноводных когорт и легионов грызунов было для скучающего караульщика гораздо интереснее, чем описание внутреннего устройства и органов жизнедеятельности тех же противников, и царевич, подперев рукой щеку, плавно погрузился в мир лягушачьего блицкрига.
Добравшись до сто семнадцатой страницы, Иван обнаружил, что сказка кончилась. Утомленно вздохнув, он с сожалением подумал, что впервые за неделю с копейками был восхитительно близок к настоящему засыпанию, и что если бы не его сторожевые обязанности, непременно принялся бы читать труд непревзойденного Диадента с самого начала, и не один раз, если бы потребовалось.
Но, как говорил один претендент на руку, сердце и страну проживания его разлюбезной Серафимы, «ой, ноблесс, ноблесс…» и, скрепя сердце, лукоморец мужественно поднялся на ноги и отправился к сваленной ими по обеим сторонам от входа библиотеке Агграндара — вернуть книгу не позже неуказанного срока.
Аккуратно пристроив фолиант в общую кучу, Иванушка развернулся, чтобы идти назад, и застыл.
Где-то далеко, в темной глубине пещеры, под самым потолком висело светящееся копье.
Или посох?..
Или прореха в соединительной ткани параллельных миров?..
А, может, это ход наверх, где, что бы ни утверждал чародей про двадцать два — сорок пять, уже наступило утро?..
Или…
Осознание простой истины бросило царевича сначала в холодный пот, потом в жар.
Потому что загадочное явление среди черной ночи было ни чем иным, как узкой полоской света, пробивающегося в не замеченную ими ранее щель между потолком пещеры и обвалом.
Который в прошлой жизни был вовсе не дальней стеной, а потолком над центром длинной-предлинной пещеры.
В отгороженном конце которой сейчас находились люди.
И, опасался Иванушка, что при всей своей непрозорливой прозорливости с первой попытки он даже сможет отгадать, кто именно.
Хранитель всеобщего ночного спокойствия набрал полную грудь воздуха — поднять тревогу и друзей — но одной новой мысли оказалось достаточно, чтобы язык его присох к нёбу.
А если его услышат и
Надо бежать и потихоньку растолкать народ!..
Но когда рука лукоморца уже зависла над обнявшимся с обоими посохами магом-хранителем, буйну голову ненавязчиво, но вполне своевременно посетила еще одна мысль.
А если там, за осыпью, вовсе нет кровожадных ренегатов, а всего лишь какой-нибудь блуждающий огонек, или фосфоресцирующие камни, или… или… В конце концов, в пещере, в которой пятьдесят или сколько там лет жил маг, отмеченный посохом, могло происходить всё, что угодно — и при его жизни, и, тем более, после его смерти!.. И, не исключено, что срочно будить усталых друзей нет никакой экстренной неотложности?..
Вот если бы как-нибудь аккуратненько поглядеть хоть одним глазком, что там, за обвалом, происходит, а потом уж, в зависимости от плодов рекогносцировки…
Поистине, сегодня для Иванушки был вечер светлых идей.
— Масдай… — еле слышно прошептал он в густой жесткий ворс. — Эй, Масдай!.. Ты спишь?..
— Спал… — спустя несколько секунд вздохнул и брюзгливо пробормотал ковер. — Пока не будем тыкать кистями кто не заявился, вместо того, чтобы бдить караульные обязанности, и не принялся орать как оглашенный в самое ухо…
— Извини… — смутился Иван. — Я бдил. Поэтому и пришел к тебе. Ты сможешь тихонечко, чтобы наших не перебудить, подлететь к… к тому большому завалу поперек пещеры?
— Поперек? — недоуменно шевельнул крайними кистями ковер. — А разве это не стена?..
— В том-то и дело, что нет! Там щель под самым потолком, а из щели — свет! Так вот я хочу проверить, откуда он, и стоит ли…
— Понял, понял, — уже не сонно, а деловито прервал его Масдай. — Садись. Воздушная карета подана.
— Только умоляю тебя, тихонько!..
— Понял, не глухой… — буркнул ковер. — Показывай.
И, едва Иванушка со своим мечом наизготовку занял место автопилота, мягко, как взлетающий осенний лист, поднялся с корявого жесткого лежака и призрачной тенью заскользил сначала по спальной пещерке, а затем и по главной — туда, где под самым потолком, метрах в десяти от пола, в полном мраке по-прежнему светилась неяркая, но от этого не менее жуткая полоска белого света.
Добравшись до завала, Масдай, не говоря ни слова, завис в полуметре от потолка и замер, словно фанера над Шантонью.
Царевич намек понял: настал его черед действовать.
Осторожно опустившись на живот, он прополз на локтях метр пыли и шатт-аль-шейхского ворса, отделяющих его от светящегося просвета, поморгал, позволяя глазам привыкнуть, и прильнул к нему, как к амбразуре.
Открывшаяся перед слегка слезящимися, несмотря на предосторожности и подготовительные мигания глазами картина маслом по колбасе оправдала его самые худшие ожидания.
