— И вовсе нет! — горячо вскинулась девушка на защиту родных стен. — Вернее, конечно, он не так блестит-сверкает, как этот зал… то есть, вообще не блестит… и даже не сверкает… но зато он очень… поразительный. Я тут при молодой графине недавно, месяца три, и как в первый раз сюда попала после нашей-то деревни — так и ошалела! Столько этажей! Комнат! Переходов! Лестниц! Голова кругом поначалу шла! Ровно не дом каменный, а целый город! Раз двадцать, наверное, я тут терялась! А подземелья какие жуткие!.. Как-то я туда вместо погреба спустилась, не там свернула… брррр… Замок этот, старуха Брекк сказала, особенный! Заморским самым знаменитым артифектором построенный, не помню каким! Имя на «Н» начинается, что ли… или фамилия?..
— Так, поди, в вашем королевстве все замки такие, не только этот?
— Нет, не все! Все — простые, в них как в коровнике — и захочешь, да не заблудишься! Этот артифектор в Уладе только два замка поставил — наш, Бриггстов, и Руаданов.
— Кого-кого?.. — не поняла Сенька.
— Руаданов! Рода нашей королевы, говорю! — нетерпеливо махнула рукой новая знакомица. — Он сейчас ее брату, первому рыцарю, одному принадлежит — королеве-то его не надобно, у нее своих, то есть, короля, замков и без того хватает, за год все объехать не успевает, говорят! А еще сказывают, эти два замка, их и наш, точь-в-точь одинаковые, как два горошка на ложке!
— Вот это да!.. — загорелись искренним восхищением глаза Серафимы. — Ни в жисть бы не подумала!
Графская горничная упоенно расцвела от похвалы, словно замок, восторженно одобренный незнакомой девушкой, был ее собственностью.
И Сенькино «покажи мне его» прозвучало одновременно с уладкиным «хочешь, я тебе его покажу?»
Ступая по натертому фигурному паркету легкой непринужденный походкой механического солдатика, у которого вот-вот кончится завод, и отчаянно при каждом шаге потея, Агафоник Великий шел по залу пиров бриггстского замка как по минному полю на смертную казнь.
Сейчас отклеятся ресницы.
Отвяжется грудь.
Посыплются румяна.
Отвалятся ногти.
Лопнет корсет.
Сломается каблук.
Подвернется щиколотка.
Нога наступит на подъюбник, тот оторвется вместе с юбкой, и тогда…
Сердце чародея от таких мыслей пропустило такт, а в глазах потемнело.
И зачем, зачем я согласился на эту дурацкую затею Серафимы?!..
И как она только уболтала меня?!..
И отчего я был такой идиот, что позволил себя уболтать?..
А, может, пока не поздно, развернуться, разбежаться, и дать отсюда такого деру…
Болваном я был, болваном и помру…
К вечеру.
Гроздья свечей в золотых подсвечниках на стенах и на грандиозном колесе люстры жизнерадостно освещали огромный зал со стрельчатыми окнами, стекленными витражами на темы подвигов рода Бриггстов на боевом и любовном фронте.
Стены, выложенные резными дубовыми панелями, украшали развешанные в хронологическом порядке портреты предков хозяина замка — все в одинаково неестественных позах и с одинаково сердитыми лицами. Судя по самому раннему изображению, род Бриггстов был действительно древним. (Оно представляло из себя вырубленный из скалы и вставленный в позолоченную рамку плоский кусок камня с намалеванным на нем угольком огурцом с четырьмя отростками, увенчанном хэллоуиновской тыквой)
С изразцовой каминной полки громадного очага томно щурилась на них толстая полосатая кошка цвета октябрьского болота.
Разноцветная пестрая многоголосая толпа замолкала и расступалась при их с Ривалом приближении, и почти сразу же снова смыкалась за спинами подобно водам тихого омута.
Нервно поигрывая веером в обтянутых розовыми шелковыми перчатками пальцах, чародей на грани истерики зыркал из-под вуали по всем сторонам в поисках затаившегося противника. Но Морхольта не было видно нигде, и жгучее напряжение, сковывавшее стальной смирительной рубахой все движения и мысли смятенного мага, начинало понемногу отступать.
Агафон осторожно вздохнул, набирая все доступные ему теперь три миллилитра воздуха в стянутую корсетом грудь, и скосил с высоты своих метра восьмидесяти глаза на красного как караканский племенной арбуз эрла.
Его сейчас хватит удар.
Он упадет.
Я наклонюсь.
Грудь отвяжется.
Ресницы отклеятся.
Корсет лопнет.
Ногти отвалятся.
Румяна посыплются.
Каблук сломается.
Щиколотка подвернется.
Нога наступит на подъюбник, тот оторвется вместе с юбкой, и тогда…
— К-кабуча… кабуча габата апача дрендец…
Вдруг отчего-то вспомнились наставления Серафимы вести себя изящно и непринужденно. Нервически хихикнув, готовый биться в истерике волшебник повел плечами, исступленно воображая себя воплощением изящества и непринужденности на Белом Свете, почувствовал облегчение, когда самовнушение неожиданно удалось, попробовал улыбнуться…
Беда, как водится, пришла, откуда не ждали.
Из толпы расфуфыренной бриггстской знати вынырнули, как ниндзя из бамбука, три ангела мщения самоуверенным волшебникам, переодетые в разряженных в пух и перья девиц, и бросились им наперерез.
— Милая Эссельте!
— Сэр Ривал!
— Это ведь Эссельте и ее дядя?
— Больше некому быть, мы всех обошли!
— А если?..
— Не будь дурочкой! Платья такого покроя у нас еще не видели!
