Из всех знакомых и коллег он попрощался лишь с тогдашним директором училища, подарив ему на память странный маленький горшочек, содержащий кооба, вызванного и покоренного давным-давно, когда доведенному до отчаяния неудачами молодому чародею в голову лезли нехорошие мысли. Бросив в последний раз задумчивый взор на стены училища, ставшие ему родным домом на два столетия, однажды вечером старик ушел в пустыню и вызвал несколько веков терпеливо поджидавшее хозяина творение Десяти Великих.
Конечно, к моменту его появления Блуждающий город был набит предприимчивыми и сообразительными желающими приобщиться к древностям, принимать новичка с фанфарами отнюдь не спешившими… Но последний Великий быстро разобрался с этим недоразумением, указав их места тем, кто после вразумляющей беседы еще оставался в живых, и жизнь в городе потекла своим чередом.
Долгая жизнь.
Вечная жизнь.
Бесконечная жизнь.
Бесконечно тоскливая долгая вечная жизнь, ибо сбежать от нее — ни обратно в общий мир, ни в тихую спокойную смерть на старческом одре — отсюда было нельзя.
Проникшие в город волшебники поняли, на что себя обрекли, слишком поздно. А поняв, погрузились в бесконечную междоусобную вражду, изредка перемежаемую заговорами против Короля.
Конечно, в этом городе в его власти было оживлять тех, кто имел неосторожность прикончить себя в процессе мелочной грызни или большой войны с товарищами, но через сто с небольшим лет не оживленных по нескольку раз людей — если их всё еще можно было называть людьми — у него в подданных уже не оставалось.
Не было и притока новой крови: имена проклятых правителей прошлого были в Сулеймании под страшным запретом, и забылись довольно скоро.
А с ними забылся и Блуждающий город.
Пустой город.
Пустые оболочки вместо людей.
Пустое будущее.
Пустая душа…
Конечно, когда на сердце становилось холодно и тускло, а в безлюдных лабиринтах души начинал гулять тоскливый, выметающий всё человеческое, ветер, мысли навсегда рассчитаться с этой жизнью то и дело посещали Маарифа, но…
Он снова пугался.
С гневным ожесточением последний Король выбрасывал из головы эти помыслы, раз за разом оживлял покорных марионеток, наделяя их, как мог, человеческим качествами, эмоциями и реакциями, но с таким же успехом он мог стараться вдохнуть жизнь в украшавшие его дворец золотые и мраморные статуи… Впадая попеременно то в ярость, то в отчаяние от предсказуемых, но не менее болезненных от этого неудач, он вызывал ифритов, джиннов, дэвов, элементэлов и прочую нечисть, но и в окружении десятков и даже сотен их оставался всё так же мучим беспокойством, одиночеством и тоской.
Не меньше шести десятков раз пытался он бежать из созданной когда-то им самим тюрьмы, прорывая, прожигая, разметая туман, пронзая его магией или упорством, делая подкопы, открывая тоннели во времени, пробовал улететь на плечах могучих джиннов и на спинах коварных кообов…
Но тщетно.
Хозяин Блуждающего города стал его пленником.
Не находящий себе места и покоя Маариф перестраивал город множество раз, придавая ему очертания городов Забугорья, Лукоморья, Вамаяси, Бхайпура и десятков других стран Белого Света. Он воздвигал его из камня и глины, бумаги и шелка, облаков и воды, дерева и хрусталя, травы и песка…
Но чем более разнообразные формы, текстуры и цвета придавал беспокойно мечущийся узник медных стен, тем более одинаковым, однообразным, пустым и бездушным казалось ему его творение, и он, в порыве отчаяния, обиженно и ожесточенно разрушал то, что мнилось ему единственно милым и верным всего минуту назад…
А потом пришло безумие.
Сколько лет, десятилетий или веков прошло с тех пор — трудно сказать, если возможно…
И тут появились они, гости с Белого Света.
А с ними — тот, кто по правилам маготкачества мог считаться его сыном…
— …Когда Агафон-ага выкрикнул, что только что уничтоженный мной ковер носит имена моих девяти давно забытых мною товарищей… я понял… понял… это может быть только он… только он, и никто иной… мой Саид… мой… Масдай…
Горло старика перехватило, и голос его оборвался на несколько секунд. Но, мучительно сглотнув комок, он продолжил полушепотом:
— А когда я услышал… и понял это… то в душе моей словно что-то перевернулось… лопнуло… разорвалось… как нарыв, что зрел века и века… и я увидел себя со стороны… каким был… И каким стал. И — кусочек за кусочком, деталь за деталью, крошечная подробность за крошечной подробностью — всё, что было со мной… доброго… светлого… счастливого… теплого… живого… настоящего… вернулось ко мне. Всё… до последнего шороха… жеста… запаха… улыбки… слезинки… удара сердца… дуновения ветерка в ту ночь, когда Амина сказала мне «да»… Амина, моя любимая… Амина… и сыновья… а еще было училище… и мои ученики… сообразительные, и не слишком… старательные и с ленцой… талантливые и не очень… но все — хорошие… все — любимые… А мои друзья… мои добрые, старые друзья… давно ушедшие… но всё равно — как живые… И Саид. Масдай, как вы его называете… Он ведь тоже… мой сын… моя кровь… моя душа…
