От грохота посоха по паркету гвардейцы подпрыгнули и схватились за мечи, но чародей даже не среагировал: обхватив свое оружие, он навалился головой на стиснутые пальцы и зарычал сквозь зубы что-то невнятное, но отчаянное и яростное.
— Ты не виноват, — разобрав или угадав скомканные фразы, Иван сочувственно опустил руку ему на плечо. — Ты не мог знать… Ты же думал, что под колпаком они пробудут достаточно долго…
— Думал, думал… Да я вообще тогда ни о чем не думал, идиот!!! Обрадовался, посох получил, двоим нос утер — мальчишка, молокосос, сопляк — правильно они меня называли, правильно!!!..
Новый удар посоха, сопровождающийся теперь россыпью мелких молний, заставил посыпаться с потолка инкрустацию и светильники. Гвардейцы и офицеры рванулись было к визитерам, но, налетев на незримую стену, словно мячики отлетели к стенам.
Король, побелев как мрамор и не сводя расширенных от ужаса глаз с разбушевавшегося волшебника, вжался в спинку кресла и замер неподвижно, будто сам превратился в статую.
— Болван!!! — грохотал разъяренно голос чародея под сводами кабинета, и витражи в окнах лопались, осыпая паркет и приходящих в чувства солдат разноцветным дождем.
— Агафон! — гневно воскликнула принцесса. — Что ты делаешь! Мы в гостях!
— Да… — маг начал было перечислять, что он думает про хозяина, про его гостеприимство в частности и про всю страну вообще, но, перехватив взгляд Сеньки, лишь скрипнул зубами и исступленно вдавил наконечник посоха в паркет.
Из дыры пошел багровый дым, и невидимые стены пропали.
— Извините… ваше величество… — так же сквозь зубы, но уже с натужной попыткой к вежливости, произнес волшебник. — Я… не сдержался. Новости… плохие.
— Некоторые гонцов, приносящих дурные известия, просто убивают, — покривил губы в деревянной улыбке Тис. — Я предпочитаю твой подход, маг.
— Агафон не хотел, ваше величество! — пылко проговорила гвентянка. — Простите его!
— Ради ваших прекрасных глаз, ваше высочество, я готов простить всё, что угодно и кому угодно, — снова — но на этот раз несколько натуральнее и шире — улыбнулся король.
— Эссельте, спокойно, тебе вредно волноваться, — бережно приобняла ее за плечи Серафима. — Это только ты думаешь, что удар головой — пустяк, а ведь последствия могут сказаться даже спустя некоторое время, особенно если так переживать!
— Но я не ударя…
— В парке, когда ты упала с Масдая, — сочувственно заглянула ей в глаза царевна.
— А…
— Да, я об этом. О самый пьедестал.
— Но я…
Серафима озабоченно прикоснулась к голове подруги, раздвинула волосы над ухом, приблизилась, вглядываясь во что-то, видимое только ей, и, наконец, опустила золотистые кудри гвентянки на плечи.
— Конечно, кроме припухлости нет ничего… Не болит?
— Нет, что ты! Только голова кружится, но совсем немножко, а так — все прекрасно!
— Кружится? — встревожилась царевна.
— Чуть-чуть! И уже прошло! — беззаботно отмахнулась гвентянка.
— Но если не болит — это не значит, что все обошлось.
— Ты знаешь, наши лекари всегда говорят то же самое, — кивнула она, покачнулась вдруг и ухватилась за плечо Олафа.
— Эссельте?.. — проворно подхватил ее отряг.
— Ничего… Я просто оступилась… — слабо улыбнулась встревоженным взглядам друзей принцесса.
— Ну, что ж, милостивые государи и государыни, — не дожидаясь окончания женского консилиума, развел руками Тис Первый. — Сожалею, но ничем больше помочь вам не могу, кроме совета. Полагаю, вам стоит поторопиться встретиться с его премудрием Адалетом. Насколько я понимаю, если кто и способен придумать что-то в сложившейся ситуации, так это он.
— Да, премудрый Адалет придумает, несомненно! — оживился калиф. — Умная мысль, ваше величество, подобна золотой монете — никогда не бывает лишней!
— Благодарим за внимание, ваше величество, — поклонился Иванушка.
— Хотел бы я, чтобы наша первая встреча произошла при более приятных обстоятельствах, ваши величества, ваши высочества, — холодно склонил в ответ голову король, давая понять, что аудиенция закончена[92].
Гости также раскланялись и попрощались в меру воспитанности и желания, и под сверлящими взорами гвардейцев двинулись к выходу.
Эссельте упала почти на самом пороге.
Коротко стриженный упитанный знахарь лет пятидесяти, персональный лекарь его величеств Дуба Третьего и Тиса Первого Фикус, как он помпезно представился, распрямился, потирая кулаком затекшую поясницу, и обернулся к гостям. Поглаживая пухлой ладонью щеку, он оттопырил нижнюю губу и сосредоточенно свел брови над переносицей, будто обдумывая нечто важное. Друзья, сбившиеся на время осмотра в плотную обеспокоенную кучку в дальнем конце отведенных Эссельте покоев, поняли, что пришло время вопросов, и устремились к нему как на приступ, в такой же тесной формации.
— Ну, как она? — первым заговорил отряг.
Знахарь удовлетворенно кивнул, с шумом выдохнул и провещал важно и с расстановкой, неспешно оглядывая окруживших его людей:
— Не думаю, что ее высочество получила серьезную травму. Небольшое сотрясение, судя по симптомам.
