— Гы, — только и сказал в ответ, дыхнув перегаром, то ли брюнет, то ли недоотмытый блондин, прищурился пьяно и занес свободный кулак над Сенькиной головой. — Вали отсюда, сопляк, а то и тебе сейчас сделаю больно!
— А мне?
Бравый шахтер разинул рот: из-за кряжистой колонны, подпирающей перекрытия, вышагнул, дружелюбно улыбаясь, двухметровый рыжий верзила в меховой безрукавке на голое тело.
— Ч-чего — тебе? — на всякий случай, уточнил он, и рука его нервно зашарила по столу, нащупывая воткнутый в каравай нож.
— Мне тоже больно сделаешь? — проникновенно щуря подбитый глаз, заглянул рыжий в лицо бузотеру.
И тут же, не дожидаясь ответа, одним ловким движением руки вывернул кисть, сжимавшую запястье служанки так, что взвыл теперь рудокоп.
Женщина, пользуясь моментом, вывернулась и, прижимая к животу пострадавшую руку, юркнула в толпу.
Голубые, как все ледники Отрягии глаза встретились с серыми, налитыми страхом, яростью и вином.
— Держи свои руки при себе, варгов нос. Если не хочешь, чтобы тебе их оторвали.
— Да уж не ты ли?!
Приятель согнувшегося пополам от боли хулигана вырвал из-за голенища свой нож, но Олаф словно невзначай махнул незанятой рукой, и так и не состоявшийся нападавший кубарем отлетел на соседний стол, сметая спиной тарелки, кувшины и кружки на колени посетителей.
В то же мгновение четверо их приятелей, доселе то ли выжидавших, чем кончится представление, то ли опешивших от нахальства одного, выступившего против шестерых, повскакали с мест, засапожные ножи в руках, пьяные глаза — на горле недруга…
— Эх, знатный сегодня денек!!! — от души расхохотался отряг, сцапал за шкирку едва нащупавшего заветный каравай противника и швырнул в воинственную четверку.
Кому не посчастливилось быть сбитым сразу, через несколько мгновений уже вылетал в распахнутое окно, теряя сапоги и ножи.
Еще несколько секунд — и поле боя очистилось, чего нельзя было сказать об оставшихся в трактире оппонентах, по лицам и одежде которых можно было изучать меню этого вечера.
Заводила, растрепанный, с рассеченной скулой цвета тушеной свеклы[123] и бережно прижатой к груди рукой, сел на полу среди разбросанных стульев, потряс зашибленной башкой, и с плаксивой тоской возопил в закопченный потолок:
— Братцы!!!.. Уроды всякие иноземные наших бьют!!!.. Ни за что!!!.. Чего смотрите?! Он и до вас сейчас доберется!!!
Притихший было, как лес в безветрие, трактир загомонил, зарычал возмущенно: что с того, что рудокоп — дебошир? В первую очередь, он
Горячие атланские парни, разгоряченные еще больше вином и ура-патриотизмом, подскочили с мест, похватали кто стулья, кто ножи…
Благодушное доселе лицо отряга закаменело.
Только сейчас он заметил, что мысль отпраздновать шахтерскую получку в «Скелете» пришла в головы не только этой шестерке.
Трактирщик отчаянно метался где-то за спинами, силясь успокоить разошедшихся клиентов, внушить, что буян был виноват сам, но из-за нарастающего гула сердитых голосов его одинокие выкрики терялись, как шепот листьев в грозу.
— Сима, — конунг обернулся на царевну, — я правда не хочу никого калечить… Ты свидетель. Топоры мои где?
— Уже тут, — легла в широкую лапу Олафа скинутая за колонной связка. — Вот уж, точно, как день начался, так ему и закончиться…
Рукоять топора номер двенадцать легла в ладонь привычно и мягко. Сенькин меч с тихим шепотом вышел из ножен до половины, давая понять, что люди-то мы, конечно, мирные…
Кое-кто из собравшихся на потасовку возмездия намек, может, и понял[124], но пойти на попятную на глазах у всех…
Подогревающая сама себя толпа дрогнула, но устояла.
— Ну, пошумели — и разошлись по местам, — всё еще пытаясь избежать полномасштабной драки, сурово, но и без тени воинственности пробасил отряг. — А если у кого вопросы ко мне имеются, то на улице поговорим. Один на один. От хорошего разговора я еще никогда не отказывался.
— Ага, один на один! Ищи дураков!.. — с пьяненьким негодованием выкрикнул кто-то из задних рядов.
За спиной нервно и резко хихикнула женщина. На нее моментально цыкнула другая, но было поздно.
Масло в огонь плеснули щедрой порцией.
— Братцы, кончай языками трепать! — зачинщик смуты, вооруженный чугунной табуреткой, гневно засопел и подался вперед, словно переходя в атаку[125]. — Бей пришлых всем миром! Али труса празднует артель Седьмой Красногорской?! Он вам железяку ржавую показал, а вы и штаны обмочили?!
Толпа возмущенно всколыхнулась, качнулась, круг сжался. В свете пробивающихся в окна усталых лучей заходящего солнца блеснули разномастные ножи…
Звучный уверенный голос прозвучал откуда-то слева и из глубины просторного зала неожиданно, и от этого показался вдвойне громким:
— Что я вижу? Что я слышу? В славном Атланик-сити остались люди, которые не слышали о том, что случилось сегодня в Арене?!
Рваный перебор струн, несущий в ошеломленную тишину отзвуки неведомой еще битвы, заставил шахтеров забыть на мгновение о неминуемой драке и повернуть головы.
