Исследования «пещеры инкогнита» не заняли много времени: промытый когда- то водой коридор уходил вглубь скалы метров на десять, поднимался резко вверх и терялся во мраке. Пол пещеры, хоть и слегка покатый, для спокойного сна был пригоден[194], чем минут через двадцать, умяв в темноте холодный ужин, компания и воспользовалась.
Часовому, назначенному охранять не столько товарищей от врагов, сколько пленного ренегата от самого себя, было выдано кольцо Серафимы и наказ глядеть в оба, а в случае чего перед смертью хрипеть громко, чтобы остальные успели проснуться.
Надо ли говорить, что роль караульного выпала Кириану.
Озябший и уставший, он без аппетита сжевал кусок черного хлеба с сыром и запил половиной кружки холодной воды — больше ему не выделили, сославшись на то, что остальной своей порцией он полил камни на дневном привале. А когда все, наевшись и наговорившись, отошли ко сну, он хмуро завернулся в плащ и пристроился у стены на посту номер один — у изголовья Анчара, в глубине пещеры, поодаль от лежбища сладко посапывающих высочеств и величеств.
Ренегат не спал: лихорадка, несмотря на усилия и снадобья Эссельте, с наступлением ночи заново взялась за свою жертву. Дыхание его было тяжелым и прерывистым. Время от времени он ворочался на постели из запасных одеял и курток и сдавленно коротко стонал, если ненароком тревожил раненое плечо.
— Эй, ты… слышишь? Если чего надо, или совсем плохо будет, ты мне скажи, — склонился над Анчаром менестрель. — А то концы отдашь и не заметишь.
— Если… отдам концы… узнаешь первым…
— Думаешь, меня твои концы беспокоят или края? — тихо фыркнул бард. — Меня волнует, что если я тебя прокараулю, они меня отсюда пинком полетать отправят… без ковра.
— Хорошо… — еле слышно просипел атлан. — Недолго… ждать осталось… Кто тебя сменит… у него сдохнуть… постараюсь…
Кириан задумчиво почесал грязный, заросший мягкой щетиной подбородок.
— Не понимаю людей, которые торопятся с этого света на тот, словно там только их и ждут. Уж на что у меня с этой знатью… век бы их не знать бы… житуха-веселуха последний месяц… да и вообще, не марципаны в крем-брюле музыкантова планида, если поразмыслить… а и то я туда не спешу. А тебе чего? Из-за своего Гаурдака? Стоил бы он этого… На белом свете вообще мало что стоит того, чтобы захотеть с ним распрощаться.
— А что… стоит?.. — хрипло выдохнул ренегат.
Менестрель задумался и тихо хмыкнул:
— Ты смеяться будешь… Все думают, что вот мол, бард, ветер странствий в мозгах гуляет по извилинам, романтика дорог, певец чужой славы, одержимый рифмоплет без царя в голове… А вот я бы хотел простого человеческого счастья. Поместья на берегу моря… титул какой-нибудь… чтобы всякое убожество, графом или бароном рожденное непонятно за какие заслуги, рыло не воротило… Деревенек в собственность крепеньких… штук десять… Жену фигуристую… штук пять… — и скорее почувствовав, чем увидев неодобрение собеседника, торопливо поправился: — Шучу, шучу! Одной моей Элоизы пятерым за глаза хватит, а уж одному мне — до гробовой доски и дальше… если оно, это дальше, имеется. Ну и чтобы имя мое было знаменито не меньше любого из тех тупоголовых вояк, кого я успел прославить за свою жизнь. Слава, вроде, мелочь — а приятно… Признание, оно творческому человеку душу греет и крылья отращивает. И даже денег не надо… и титулов… и деревенек… Просто сознание, что ты в этой жизни кто-то… не тряпка рваная… утерлись тобой и выбросили… что гордость у тебя имеется… и достоинство человеческое… и засовывать их в подмышку перед каждым жлобом в короне не надо. Впрочем, что я тебе объясняю, гаду реньему, как наш великородный варвар изволят выражаться… Всё равно не понять тебе метания тонкой поэтической натуры. Есть вещи, вещим недоступные, так сказать… потому что душа человеческая — потемки… сумерки богов… никто и ничто… и не знаешь…
Шепот Кириана сошел на нет, точно слова кончились, а остались только мысли, слишком пространные или слишком интимные, чтобы быть выпушенными на волю. Ренегат тоже молчал — то ли не слушал, погрузившись в себя, то ли уснул.
Почувствовав, что спина и всё к ней прилагающее от жесткого сиденья затекло и заныло чуть не в голос, музыкант вздохнул и завозился на неровном полу пещеры в попытках отыскать положение получше. Развернувшись так и эдак несколько раз и придя к неутешительному выводу, что лучше уже было, он тяжело поднялся, давя мелкие хрусткие камушки, и едва не пропустил обращенные к нему слова.
— Бард…
— Что, умираешь? — насторожился он.
Но Анчар мотнул головой и слабо повел рукой, подзывая ближе.
— Пить? — сделал новое предположение Кириан, склоняясь над пленным, но тот снова покачал головой, разлепил с усилием обветренные губы и прошептал:
— Сядь…
— Благодарствую, насиделся, — буркнул гвентянин и двинулся было прочь.
— Сядь… — ренегат поморщился — то ли от непонятливости собеседника, то ли от боли.
Менестрель опасливо покосился на атлана, потом на спящих компаньонов — не наблюдает ли кто за его разговорами с противником — и нахмурился:
— Зачем?
— Избавитель Мира… может дать… всё…
