— Один из всех видел, заметь! Там, во дворце, где вы с приятелем так мило порезвились. Их величества жрать сели, а я должен был ждать, пока у них угощение поперек горла встанет, и только тогда моя бы очередь наступила. А до сего волшебного момента пришлось чистым искусством питаться — по залу бродил, предков королевских разглядывал, подписи читал. И Дуба Второго узрел невзначай. Узрел — и ошалел. Вишня наша, дама знойная — вылитая папик. Глаза его. Нос. Подбородок. И понял я тут, что провела нас баба Груня. За нос вокруг пальца поводила и за порог выставила. Нет, кое-кто из высочеств величественных моих заподозрил, что дело неладное, но если сын Рябины должен был найтись, верный Наследник, то к чему рисковать с сомнительной теткой? Плюнули они на эту Вишню и полетели в Красную Стену…
— То есть… — встревоженно прохрипел ренегат, — если я сыграю в ящик… они… могут вернуться за ней?..
Кириан ответил не сразу, точно предположение атлана заставило его впервые задуматься над этим вопросом.
— Получается, что да… — через несколько секунд выдохнул он. — А еще… еще одна шутка в том… шутка, которую я сыграть с ними хочу… и которая всё окупит… даже если рыба Юй проглотит меня, не дожидаясь, пока я копыта откину… и забудет вовремя выплюнуть… Шутка в том, что если ты до конца долетишь… и за руки возьмешься… то пятого-то среди них и не окажется. И вот это сюрприз им будет так сюрприз…
Анчар на минуту затих, размышляя, потом приоткрыл глаза, и уголки губ чуть заметно поползли вверх.
— А вот это… хорошая шутка…
Миннезингер скромно потупился:
— Выдающийся ум неординарен во всем.
— Избавитель Мира… тебя не забудет!.. — с горячечным пылом шепнул раненый.
— Да уж пусть сделает одолжение… — усмехнулся бард. — Одним чувством глубокого морального удовлетворения сыт не будешь.
— Значит… ты с нами?.. — тихо спросил атлан и напряженно замер в ожидании.
— Если не надо рисковать жизнью, здоровьем или чем-нибудь еще, долго терпеть лишения, носиться с мечом по неустойчивым поверхностям — то можно сказать, что скорее с вами, чем с ними, — последовал осторожный ответ.
— Тогда… поклянись… в верности… — взгляд ренегата лихорадочно впился в обрисовывавшийся на фоне звездного неба силуэт менестреля.
— Тебе? — с подозрением прищурился бард.
— Избавителю Мира… Всей душой.
— Душой?.. — Кириан расплылся в невидимой хулиганской ухмылке. — Это за правильную плату мы завсегда пожалуйста.
И он поднял голову, распрямил плечи, приложил правую руку к сердцу, прикрыл глаза…
— Гадом буду, зуб даю! — долетело до слуха Анчара торжественное обещание.
— Ты… издеваешься?!..
— Я?! — оскорбился поэт, так глубоко и искренне, как могут обижаться только действительно виноватые. — Я издеваюсь?! Да это ты уязвил меня в самое сердце! Своей глумливой насмешкой над сакральным обетом моего народа! Его слова… короткие, но емкие… как удар топором по голове… непосвященным да будет известно… означают, что скорее я превращусь в змею, тритона или жабу, утратив человеческий облик, подобный богам, даровавшим его нам…. Скорее обреку себя на жизнь под землей без солнца… откажусь от пищи и воды, лишая себя жизненной силы, надежды и будущего… и отрину члены свои как старое платье… чем нарушу хоть слово!
С последним восклицанием в дальнем углу пещеры воцарилась благоговейная тишина, и Кириан уже поздравлял себя с блестящим окончанием сверхважного задания, как вдруг запястья его коснулись горячие пальцы ренегата.
— Что?.. — начал было музыкант — и прикусил язык: еле заметное белесое свечение, пронизанное голубыми искрами, окутало их руки, словно утренняя дымка, и тут же растаяло.
Менестрель отдернул руку, словно обжегшись, и с ужасом воззрился на ренегата.
— Что ты сделал?!
— Закрепил… клятву… — почти беззвучно прошептал тот в ответ.
Встречный ветер упруго бил в лицо, взъерошивая волосы, трепля бороду и норовя сбросить в бездну если не одинокого путника, то его багаж или хотя бы шляпу, но Адалет не отвлекался. За последние недели он привык и наловчился почти автоматически совмещать дела важные, дела нужные и дела необходимые. Например, необходимым делом было сейчас управлять почти бескрайней двуспальной кроватью, несущейся по воздуху на юг со скоростью птицы.
Делом нужным — вычислить точный курс.
Ну а важным делом было совсем иное.
Адалет, не нарушая концентрации и не прекращая ни на секунду выписывать грифелем по бумаге столбики цифр, букв и символов, сунул свободную руку в полупустой мешок и долго исследовал его закоулки.
Так он и думал.
Последний.
Нет совершенства в жизни, нет, кто бы что ни говорил…
Со вздохом, полным печали и покорности судьбе, он вытянул из холщовых лабиринтов маленький кособокий пирожок, больше похожий на толстую лепешку.
Наверное, не стоило класть вчера мешок с продуктами под голову…
Не отрываясь от вычислений, он грустно сунул пирог в рот и стал еще грустнее.
Так и знал, закон последнего пирожка… С яйцом и с рисом… Причем от яйца внутри максимум четвертинка и шесть кусочков скорлупы, а от риса — одни макароны…
