— Или сделал новый расчет и внес небольшую поправку, — усмехнувшись, добавила царевна. — А ведь могло быть гораздо хуже. Могло быть не ущелье здесь и сейчас, а вершина подводной скалы в центре океана на другом конце Белого Света и через десять лет.
— И да устыдятся маловерные! — победно глянул на супругу лукоморец, цитируя классика.
— Масдай, скорей! — восторженно сжала кулачки принцесса. — Мы нашли его! Нашли!
— Премудрый Сулейман, наконец-то! — воздел очи и руки горе калиф.
— Мы успели!
— Быстрей к нему!
— Вот он обрадуется!..
И ковер, повинуясь не столько просьбе пассажиров, сколько своему собственному желанию, рванул вперед так, что люди посыпались друг на друга под громкое радостное уханье и хохот.
И одинокое «А если там ренегаты?» Агафона, произнесенное лишь из чувства противоречия, услышано было только Анчаром.
Атлан обеспокоенно завозился и застонал, неуклюже пытаясь то ли сесть, то ли свалиться за борт, и Кириан, назначенный опекуном раненого мага на время пути, растерянно замер, не зная, помогать ему или держать и не пущать.
— Адалет, Адалет! Мы здесь! — отряг вскочил, выхватил из-за спины топор и замахал им как флагом в знак приветствия. — Мы успели, клянусь Старкадом!!!
Нестройные, но дружные крики и свист грянули аккомпанементом его словам, и Олаф, не в силах больше сдерживать бушующие в груди эмоции, взревел как атакующий гиперпотам:
— Мьёлнир, Мьёлнир, Мьёлнир!!!..
Масдай снисходительно фыркнул и буркнул:
— Если не хочешь оказаться там вперед всех, то сядь, снижаемся.
Конунг фыркнул в ответ — не менее снисходительно — но совету последовал.
И в следующее мгновение огненный шар, вырвавшийся из ущелья, просвистел там, где только что была его голова.
— Ч-что это?.. — разделяя секунды всеобщего замешательства со спутниками, калиф ошеломленно уставился на сыплющий искрами снаряд.
— Ренегаты!!! — опомнился первым Агафон и, предусмотрительно не поднимаясь с коленок, кинулся вперед, чтобы встретить врага лицом к лицу.
В этот момент ковер резко затормозил, крутанулся несколько раз вокруг своей оси по восходящей, сбивая с курса и с панталыку оказавшийся самонаводящимся шар. Пассажиры повалились друг на друга, демонстрируя в полном объеме эффект домино, его премудрие хлопнулся набок, покатился к краю и затормозил в последний момент лишь о запасной арсенал Олафа.
Связка топоров, поддавшись под натиском, кувырком отправилась к земле. Агафон же, потеряв инерцию, но приобретя обширный синяк на боку[205], уткнулся носом в пыльный ворс и испуганно застыл, чувствуя как левая его половина летит не на Масдае а параллельным с ним курсом.
Уклоняясь от очередного маленького, но чрезвычайно навязчивого шарика, ковер шарахнулся вправо, и волшебник с воплем вцепился в жесткий мохер его спины, с ужасом ощущая, что по всем законам зловредной науки физики летит в сторону, противоположную маневру.
— Держись, кабуча!!! — огромная лапа конунга сцапала мага за шкирку в тот самый момент, когда на Масдае, кроме полной горсти шатт-аль-шейхской шерсти, его не удерживало ничто.
Его премудрие хотел было сообщить, что в последние несколько минут исключительно этим и занимается, но новый маневр ковра подбросил его на метр и шмякнул спиной на музыкальный арсенал Кириана.
Из смеси чародея с балалайками исторгся похоронный звон и стон, в живот ему ударили чьи-то ноги, в ухо заехала голова, на грудь приземлился мешок с продуктами в сопровождении калифа и принцессы, а над ним, в синем-пресинем небе, взорвались ультрамариновыми искрами ледяные молнии.
— Поднимите мне… мну… с меня… меня!.. — задыхаясь от бессилия и ста восьмидесяти кило элиты шатт-аль-шейхского и гвентянского общества[206], прохрипел Агафон.
Но выполнять его пожелание никто не стремился, ибо каждый был занят лишь тем, чтобы удержаться на бешено маневрирующем и финтящем Масдае и удержать ближнего своего[207].
Время от времени в просветы, открывающиеся между частями тела и остатками багажа, его премудрие успевал углядеть то круговерть гор и небес, то искры, молнии и пламя, то нечто прямоугольное, изрыгающее огненные шары и проклятья[208]…
После нескольких попыток подняться и оказать если не сопротивление, то хотя бы отправить к матушке-земле не успевшие перевариться остатки завтрака, Агафон зажмурился и притих. Мертвой хваткой вцепившись в плечо Эссельте и пояс Ахмета, зеленый, как трава у дома, он уже не хотел ни боя, ни свободы. Всем заинтересованным богам молился он лишь об одном: чтобы безумная воздушная свистопляска поскорее кончилась, и ему было позволено умереть спокойно и, желательно, на твердой земле. Думать же о том, за что держатся и держатся ли вообще принцесса и калиф, он не хотел и боялся[209].
