– Большинство людей ужасные. – Она пожала плечами. – Наверное, даже мы все ужасные. Но ты мне хотя бы нравишься.
Ноэми ковыряла заусенец на пальце.
Пульс затрепетал у Гэтана на шее. Он громко сглотнул.
– Прости, что не очень хорошо с тобой обращалась.
– Это потому, что я не очень хороший.
– Тебе есть где жить, помимо палатки?
– Ага.
Он погладил пальцами колесо. Я много за ним наблюдал. Он не жил дома с самой моей смерти, но у меня он периодически останавливался.
– Ну, ты всегда можешь остаться в «Лэмплайте», если захочешь.
– Уж явно не после того, как я наградил Джонаса сотрясением мозга. И еще мне трудно постоянно там находиться. Вы вроде как встречаетесь, и я знаю, что он в этом не виноват, но все равно не могу не злиться. Он не заслуживает бесконечно смотреть на мои унылые щи. И ты тоже.
– Бедный Джонас. Он хороший человек. Тебе надо начать обращаться с ним по-людски.
– Ну, справедливости ради я обращаюсь с ним как со всеми остальными.
Ноэми сердито нахмурилась.
– Ладно, ладно, понял.
– Ты можешь жить в комнате в конюшне. Там нет ванной, но никто не запретит тебе пользоваться душем в доме.
– Спасибо, я подумаю.
– Так мы друзья? Я и ты?
– Ага. – Он кивнул. – Мне бы хотелось с тобой дружить. Двадцать минут назад я бы обрадовался, если бы ты меня ненавидела, но я узнал, что ты живая. Так что дружить – это еще лучше.
Он вытянул руки, схватился за руль и громко хрустнул локтями.
– Ты мне очень важна. Будто ты вырезала у меня внутри дыру размером с себя, и больше ничто ее не может заполнить. Я знаю, что со мной тяжело. Иногда я злюсь, когда думаю, сколько времени мы бы могли провести вместе до моего выпускного, если бы я честно сказал, что, ну, что мне нравится быть с тобой. Я сам лишил себя общих воспоминаний.
– У нас много общих воспоминаний.
– И я этому рад. Но ты же, наверное, уедешь в колледж сразу после школы. Ты просто знай, что если я тебе понадоблюсь – не только сегодня, но, не знаю, лет через десять или пятнадцать, – обещаю, что ты можешь ко мне обратиться, даже если мы давно не разговаривали. Ты всегда будешь мне важна, Ноэми. Ты была рядом все это время, и мне кажется, ты будто бы приглядывала за мной. Даже когда я этого не заслуживал.
Я завидовал Гэтану. Не только потому, что он разделил эту минуту с Ноэми, и не потому, что ему удавалось быть к ней ближе, чем мне. Он чувствовал все с такой ясностью – и выражал свои чувства открыто и решительно. В этом смысле они были похожи. Когда я был жив, то ценил это в ней, но в нем эта черта меня почему-то бесила. Но теперь, наблюдая из загробного мира, мне было куда легче любить эту его душевную наготу.
– Я оканчиваю школу только в следующем году, – сказала Ноэми. – А ты вроде как решил пойти в местный колледж. Давай не будем разговаривать, будто я завтра улетаю на Марс. Попробуем дружить, не определяя срок годности нашей дружбы.
– Ладно. – Он натужно хохотнул.
Я оглядываюсь назад, и мне странно, что я не видел этого в нем раньше. Хотя Гэт был моим лучшим другом, моим братом, я никогда не видел в нем человека, способного любить. Зациклиться на ком-то? Возможно. Но я не представлял, что он может ценить чье-то чужое счастье. Конечно, я был несправедлив – и сейчас я это вижу. Он ценил ее счастье и мое тоже. Он был готов к тому, что Ноэми выйдет из его машины и пойдет по дороге, на которой ему нет места – если она сама этого хотела. И, может, ему не пришлось бы готовиться к этому, если бы он не прождал всю мою жизнь, пока сможет сказать о своих чувствах. Пионы, которые он подарил ей на День Валентина, – они предназначались и мне тоже. Я помню, сколько вечеров сидел за столом в комнате, работая над комиксом, а он лежал в спальнике и переписывался с Ноэми. Он докладывал мне новости о ней, словно был моим ассистентом. Так, значит, Ноэми любит греческую мифологию. Ты знаешь миф про Эроса и Психею? Если бы она могла быть любым животным, то стала бы скунсом. Что ж, логично. В детстве она играла в русалку, даже когда не плавала: бегала по двору и представляла, что она под водой.
