— Медведь!.. Медведь!.. — звучат возбужденные голоса.
— Он пытался опрокинуть антенну! — слышится голос Биаджи.
Затем раздаются ружейные выстрелы, глухой рев, и теперь уже виден белый медведь, спокойно уходящий прочь от лагеря. Снова выстрелы, посвист пуль, ледяные брызги вокруг медведя…
…А Мальмгрен словно не замечает всей этой суматохи. Взгляд его далек и странно сосредоточен, будто ему зримы сейчас иные пределы. Да так оно и есть: он видит Упсалу, старые, высокие деревья, над вершинами которых кружатся горластые галки, башню кафедрального собора с часами, как доброе лицо друга, а внизу маленькую девичью фигурку в белом платье. Девушка идет мимо деревьев, Из тени в солнечный просвет, и снова в тень, и снова в просвет.
— Анна! — негромко окликнул ее стоящий у ледяного валуна Мальмгрен.
Девушка остановилась, как раз на границе тени и света, и обернула к своему суженому лицо, полное заботы и тревоги.
— Анна, прости меня. Я не могу поступить иначе. Я должен сопровождать этих людей, ведь они не знают, что такое север. Если я пройду хоть часть пути, то все равно принесу пользу, если останусь здесь, буду лишь обузой для товарищей. Пойми, Анна, что при всей моей любви к тебе, я не могу иначе…
Он замолчал, а в глазах Анны Норденшельд зажглась та боль, которую она пронесла через всю жизнь.
— Ах бестия, ушел!.. — голос генерала вернул Мальмгрена к действительности.
Он увидел медведя, не спеша ковыляющего прочь от лагеря, кинулся в палатку, схватил кольт и двинулся наперерез зверю.
И Нобиле и его спутники видели опасное состязание щуплого человека, плохо владеющего одной рукой, с громадным зверем в бело-желтой шубе. Медведь, поначалу не столько обозленный, сколько безмерно удивленный выстрелами, криками, всей неумелой охотничьей кутерьмой, теперь понял, что неведомые существа, проникшие в его обиталище, несут с собой злое, гибельное. Его не задело, лишь слегка опалило выстрелами, но, свирепый по природе, он был в ярости. И все же сперва он не принял вызова и стал уходить от Мальмгрена, покачивая мохнатым задом. Швед гнался за ним, перепрыгивая через валуны, карабкаясь на ледяные кручи и соскальзывая вниз, быстрый, легкий, изящный. Подойдя к медведю на выстрел, он вскинул кольт и старательно прицелился. Пуля угодила в толстый загорбок. Словно поняв, что бегством не спасешься, медведь повернулся и пошел на Мальмгрена, Тот ждал его, переложив револьвер в больную руку, чтобы дать отдохнуть рабочей руке.
Приблизившись метров на десять, медведь заревел, поднялся на задние лапы и горой вырос над охотником.
— Стреляйте!. Стреляйте!.. Черт вас побери! — не выдержав, закричали в голос Нобиле и Мариано.
Вильери вскинул ружье. Бегоунек вовремя отвел ствол, выстрел старшего лейтенанта мог поразить скорее охотника, нежели зверя.
Медведь подходил все ближе. Когда он оказался в трех-четырех шагах, Мальмгрен хладнокровно переложил кольт в здоровую руку и, почти не целясь, послал пулю ему в голову.
Медведь зашатался и рухнул к ногам охотника. К убитому зверю сразу устремились люди.
Мальмгрен подошел к Нобиле.
— Вы убедились, что я в неплохой форме, генерал?
— Я полагаю, теперь вы сможете уделить нам немного продовольствия? — сказал Мариано. — У вас не будет недостатка в пище. — Он кивнул на гигантскую тушу.
— Это судьба, — тихо сказал Нобиле и отвернулся.
Подошел Биаджи, туго подпоясанный, за плечами мешочек, в руках металлическая трубка на манер альпенштока.
— Куда вы собрались, Биаджи? — спросил Вильери. — Лучше помогите освежевать медведя.
— Я ухожу с господами офицерами, — с несвойственным ему вызовом ответил Биаджи.
— Вас никто не отпускал, Биаджи, — заметил Вильери.
— Старший офицер, синьор Мариано, хотел взять меня с собой.
— Старший офицер — генерал, он остается.
— Генерал сказал: пусть все поступают как хотят! — все более возбужденно говорит Биаджи: видимо, пришла его очередь сорваться. — Он тоже ушел бы, да ходить не может. Если старшие офицеры бросают лагерь, чего спрашивать с простого сержанта? У меня дома жена на сносях, маленький сын, я не хочу, чтобы они оказались на паперти! — по загорелому лицу Биаджи катятся слезы.
— Без рации нам капут, — побледнев, сказал Чечиони.
— Тогда я останусь, — громко сказал Мальмгрен. — Я не могу брать с собой человека, с которым остающиеся связывают надежды на спасение.
Биаджи поглядел на Мальмгрена, утер слезы, высморкался и, ни слова не сказав, отшвырнул альпеншток, скинул с плеч мешочек и пошел к рации.
С тремя туго набитыми мешками подошел Цаппи. Он не терял времени даром и собрал в поход всех троих. Увидев, что Биаджи остается, он сказал сочувственно и бестактно:
— Ей-богу, жаль Биаджи, такой здоровый и умный парень!..
— Помолчите, Филиппо, — сухо сказал Мариано.
Мариано и Цаппи надели заплечные мешки. Когда же навесили мешок Мальмгрену, он, не выдержав тяжести, упал на больную руку.
— Тут больше двадцати килограммов, — скрывая боль, оправдывался он. — Надо было предупредить…
Мариано молча переложил часть груза в свой рюкзак, и, скупо попрощавшись с остающимися, группа тронулась в путь.