— Сообщите: пока у нас есть горючее, будем продолжать поиски Амундсена и Алессандрини…
На какой-то миг из тумана проглянули льды; черная широкая полынья, и вновь все исчезло в молочной мути.
Самолет по-прежнему шел в густом тумане, но порой в этом тумане возникали словно бы глубокие колодцы. И Страубе углядел на дне такого колодца алую точечку.
— Красная палатка! — вскричал он с волнением. — Словно капелька крови!..
— Подтвердите координаты красной палатки, — сказал Чухновский летнабу.
— Горючее на исходе, — заметил Страубе.
— Черт бы побрал прожорливость этих моторов! — в сердцах сказал Чухновский. — Где мы находимся?
— В районе Семи островов.
— Постараемся дотянуть до базы…
Но берег возник из тумана так внезапно и так близко, что от него уж не уйти было в высоту. Да и не на чем — горючее кончилось.
И все же Чухновский попытался поднять самолет. Мотор задыхался, поглощая последние капли бензина. Затем начались перебои, машина рывками теряла высоту.
— Сообщите, идем на посадку в районе Семи островов…
Все ближе шипы торосов, острые, как акульи зубы. Сесть здесь — это значит наколоть самолет на один из шипов, словно бабочку на булавку. Но летчик высмотрел чистый просвет между торосами, очень узкий, очень короткий, и со снайперской меткостью вогнал туда самолет. Большому и сильному «юнкерсу» требовалась посадочная дорожка куда длиннее. Толчок, удар, треск, снова удар. Враз отлетели оба винта, лопнуло шасси.
Еще не улегся снежный вихрь, как на землю спрыгнул Страубе. Он набрал в горсть снега и приложил к разбитому в кровь лицу. Снег, словно вата, пропитался кровью. Страубе стряхнул красные комочки, затем прижался лицом к облепленному снегом ледяному сталагмиту.
Алексеев и Шелагин вытащили из кабины потерявшего сознание Чухновского; шлем упал с окровавленной головы, глаза закрыты.
— Григорьич!.. — кинулся к нему Страубе. — Григорьич!.. — губы его дрожали.
Чухновский чуть приподнял веки, хотел улыбнуться Страубе, но рот его покривился гримасой боли. Шелагин достал индивидуальный пакет и стал бинтовать ему голову. В это время Алексеев успел вытащить из самолета рацию и питание.
— Дышит!.. — удовлетворенно сказал он через некоторое время.
Страубе поспешил к нему.
— Только бы нас услышали!..
— «Красин»!.. «Красин»!.. Я Алексеев… Я Алексеев… Совершили вынужденную посадку в районе Семи островов… Самолет разбит… Чухновский ранен… Необходимо…
— Стойте!.. — послышался слабый голос Чухновского. — За нами потом… когда снимут группу Мальмгрена…
…Льдина, на которой находились Цаппи и Мариано, уменьшалась на глазах. От нее отваливались целые куски, вода протачивала ее истончившееся тело. Мариано уже не двигался, он лежал, словно в ванне, в глубокой проталине. Цаппи пытался идти, но последнее разочарование, вызванное внезапным исчезновением самолета, надломило даже его недюжинные силы. Он едва передвигал ноги, то и дело останавливаясь и словно собирая всего себя для очередного шага.
Льдина раскололась у самых его ног, он едва успел отскочить. С шипением поедая сухой снег, вода устремилась к Цаппи. Он перевалился через ледяной гребень и заковылял назад к Мариано.
Едва Цаппи опустился возле друга, как чудовищный вой разорвал ледяное безмолвие. В этом вое было что-то апокалипсическое, он предвещал конец света.
— Мариано, ты слышишь?
Веки Мариано дрогнули.
— Бог наказывает нас за Мальмгрена, — произнес он спекшимися губами.
— Бог или дьявол — мне наплевать! — в ярости вскричал Цаппи. — Меня не запугаешь!..
— Не богохульствуй, Филиппо… Это возмездие…
— Молчи! Я не из тех, кто подыхает раньше смерти!
Отчаяние и злоба придали ему силу. Цаппи вскочил на ноги и двинулся вперед. Вой повторился, истошный, оглушительный, сводящий с ума. Цаппи казалось, что он во власти галлюцинаций: в молочном, просквоженном солнечными лучами тумане вычернился гигантский силуэт корабля. Этот призрачный корабль приближался, надвигался, вырастал выше неба, и Цаппи невольно отступил. Когда замолкал вой, слышался треск рушащихся под тяжестью корабля льдов. Он был страшен и грозен, как гнев господень; надорванные нервы Цаппи не выдержали, он опустился на колени и стал креститься худой грязной рукой. А затем в глазах его зажглась безумная радость. Он увидел на борту корабля-призрака его простое имя: «Красин». И Цаппи, земной, практический человек, мгновенно понял, что перед ним не мираж, а явь.
— Адальберто!.. Адальберто!.. Это «Красин», русский ледокол! Он идет за нами!.. Очнись, Адальберто!..
Цаппи выхватил из рюкзака флажки и пустую консервную банку. Эту банку он подсунул под руку Мариано, а сам кинулся навстречу кораблю, размахивая флажками. И тут маленькая льдина под напором других льдин, расталкиваемых «Красиным», закачалась и сильно накренилась, грозя перевернуться. Цаппи дико закричал и метнулся назад.
На «Красине» поняли, чем грозит дальнейшее продвижение, и Пономарев скомандовал: «Стоп!» С молниеносной быстротой был скинут трап, красинцы устремились на льдину.