…На палубе Филиппову преградили дорогу летчики, выгружавшие на лед «юнкерс». Хотя им помогали многие члены команды, дело не больно спорилось. Пришлось Филиппову тоже приложить свою силу. Он подставил могучее плечо под самолетную плоскость и тут обнаружил, что рядом с ним подвизается в роли грузчика старпом Пономарев.
— Р-раз-два, взяли!..
— Долго еще загорать будем? — улучив миг тишины, крикнул Филиппов старпому.
— Р-раз-два, взяли!..
— Капитан приболел, — отозвался старпом.
— Еще раз, взяли!..
— Знаем, как он приболел!.. Нас за такие болезни с волчьим билетом на берег списывают!.
— Сдурел? — крикнул Пономарев.
— Еще р-раз, взяли!..
— Нельзя так, Акимыч…
Пономарев вылез из-под крыла, подошел к Филиппову.
— Анархию разводишь?
— Я дело говорю, — твердо ответил кочегар. — Сам знаешь, мы себя не жалели… по две вахты вкалывали. А для чего? Чтоб наш труд, нашу силу в гальюн сбросили?.. Почему стоим, я тебя спрашиваю? — произнес, он с подавленной яростью.
Пономарев задумчиво поглядел на кочегара.
— Ладно, Филиппов… ступай…
И сам быстро покинул палубу.
…Пономарев долго стучался в запертую изнутри дверь каюты.
— Это я — Акимыч, — шептал он в замочную скважину.
Наконец дверь распахнулась, едва не сбив Пономарева с ног. Длинный, неприбранный, с опухшим лицом и воспаленными от бессонницы глазами капитан Эгги мрачно уставился на старпома.
— Надо двигаться вперед, капитан, — спокойно сказал Пономарев.
— Ты соображаешь, что говоришь? Руль полетел к свиньям собачьим! — с сильным акцентом проговорил Эгги.
— Руль, что говорить, важная деталь, да ведь можно править машинами, — пожал плечами Пономарев.
Эгги словно не расслышал. Прикрыв веки, он сказал пустым голосом:
— Я провалил экспедицию и пойду под суд. Пусть Самойлович сообщит правительственной комиссии, что задание не выполнено.
— Брось чепуховину городить! Хочешь, я тебе скажу, чего ты скиксовал? — Эгги молча раскачивался на длинных ногах. — Ты перегорел на старте. За три дня подготовить «Красин» к выходу было невозможно, и за неделю, и за декаду тоже невозможно. Ты сделал это за четыре дня. Чудо? Да, а за чудеса надо расплачиваться.
— Я пойду под суд, — с мрачным удовлетворением сказал Эгги.
С неожиданной силой Пономарев толкнул Эгги на койку.
— Ложись, спи… Долго спи, пока всю дурь из головы не выспишь… Тогда поговорим, — произнес он решительно и вышел из каюты…
…Когда Пономарев вновь оказался на палубе, все красинцы, задрав головы, наблюдали за первым, пробным полетом Чухновского. Сильная машина, упруго набрав высоту, стала выписывать круги над льдиной. И никто не понял вначале, какая стряслась беда, когда неторопливо, словно это тоже входило в расчеты летного экипажа, правая лыжа стала перпендикулярно земле.
Пономарев подбежал к Самойловичу.
— Им сообщили?..
— Они не держат связи…
Большая светлая птица резвилась в воздухе, не ведая о своей смертельной ране. Самолет сделал круг и стал снижаться. Чухновский пошел на посадку. Кто-то отвернулся, кто-то закрыл лицо руками, заплакал молоденький матросик. А затем раздался крик ужаса, с лыжами на плече Люба, оступаясь, падая, вновь вскакивая, бежала навстречу идущему на посадку самолету.
— Что она делает?.. Сумасшедшая!..
— Умница она! — вскричал Пономарев и сорвался с места. Но второй бортмеханик Федоров уже тащил запасную лыжу «юнкерса». Пономарев пришел ему на помощь.
Люба едва успела положить лыжи на лед, как Федоров и Пономарев кинули рядом свою тяжелую ношу.
На «юнкерсе» поняли эту предметную сигнализацию. Круг за кругом делал самолет, примериваясь к посадке, а затем пошел вниз. Чухновский сажал самолет не прямо, а с наклоном на левую лыжу, он даже не побоялся слегка царапнуть крылом по насту, Когда под здоровой лыжей оказался упор, то и правая лыжа коснулась льда и приняла нормальное положение. Самолет подрулил к ледоколу и стал.
Вся команда «Красина» высыпала на лед, окружила летчиков.
— Кому мы обязаны?.. — с обычной, чуть смущенной вежливостью спросил Чухновский.
Люди расступились, и летчики увидели девочку. Эта девочка училась на разных курсах и ни один не кончила, бралась за разные дела и ничего толком не сделала, она даже не очень чисто стирала и не очень хорошо мыла посуду, но в одном была она искусна: умела мечтать, и это одарило ее подвигом.
Чухновский шагнул к Любе, взял ее тоненькую руку и почтительно поцеловал. А затем по всей форме доложил Самойловичу:
— Товарищ начальник экспедиции, по исправлении лыжи мы готовы начать поиски!
Самойлович только кивнул, говорить он не мог…
…Кабина летящего самолета. На месте наблюдателя Лундборг. Его заросшее рыжей щетиной лицо исполнено покоя и расслабленности. За штурвалом Шиберг. Наклонившись вперед, Лундборг говорит тепло:
— Как я тебе благодарен! Ты даже представить себе не можешь, как я тебе благодарен!
Шиберг что-то бормочет и напряженно вглядывается в простирающийся перед ним небесный ландшафт.
— Ты знаешь, я не робкого десятка. Но я с ума сходил. Мне все время мерещился «Красин».
— Ну и что? — тускло спросил Шиберг.
— Ты же знаешь мои обстоятельства, — обиделся Лундборг. — Я не хочу, чтоб меня повесили.