Такада-сан сказал, что разбудит нас на рассвете, как только покажется Фудзи. Он не пришел, и цвело зрелое утро, и в столовой ждал завтрак, когда мы, до дна исчерпав сон, спустились вниз. Туман таял за окнами, возвращая все украденное вчера, сейчас он освобождал холмы, затем покинет далекие синие горы, очистит горизонт, и мы наконец-то узреем Фудзи. Возле балюстрады прохаживалась знакомая индийская семья: закутанный в шотландский плед глава семьи сжимал в руке старинную подзорную трубу, у матери и дочери было по перламутровому театральному биноклю.
Из ресторана в вестибюль отеля и обратно сновал взволнованный неулыбчивый Такада-сан. Он то и дело вступал в переговоры с зафраченным метрдотелем, казалось, он просит приготовить Фудзи каким-то особым способом. Заметив нас, он трепетно улыбнулся и помахал смуглой рукой. Сошла вниз Мидори, она приоделась, ей очень шло тугое, в обтяжку, черное платье и темные ажурные чулки, на груди у нее лежала коралловая нить. Она нарядилась для встречи с Фудзи.
Но, увы, встреча эта не заладилась с самого начала. Когда, покончив с завтраком, мы вышли из отеля, к балюстраде уже было не пробиться, вся площадь оказалась запруженной невесть откуда взявшимися рослыми пожилыми дамами.
Богатые англичанки и американки в старости становятся лошадьми, такими же большими, грубыми, крепкими в хребте, крестце и конечностях, с такой же тяжелой, медленно и надежно жующей челюстью, уснащенной большими желтыми зубами, с такими же толстыми жилами в ходовых частях тела, и в этом лошадином образе слоняются по всему свету, занимая лучшие номера в отелях, лучшие столики в ресторанах, лучшие места в поездах и самолетах, заслоняя собой красивые виды, здания, древние руины и заглушая сиплым ржанием музыку сфер. Вот и здесь, между нами и готовящимся явлением Фудзи возник такой табун, но не было лошадиного обаяния, кротости покорного взора и милого лошадиного запаха. Глаза пучились за толстыми стеклами, ярко накрашенные губы источали назойливый шум, а тела — скипидарный запах из смеси старости с крепкими духами, и я даже радовался, что Фудзи упорно не появлялась.
Какое-то смещение воздушных масс порой вызывало робкую надежду, и все дружно приникали к биноклям, а индус — к подзорной трубе, но характерные очертания усеченного конуса так и не возникали ввыси. Но вот сдвинулась тяжелая сизая туча, нависшая над горизонтом, и повлеклась по небу сверху вниз и чуть наискось, будто соскальзывая со склона высоченной горы.
— Я вижу Фудзи! — заявил мой руководитель.
Тут и я увидел могучую, крутую падь, сизо-лиловую, грозную, совсем такую, как ожидалось. Такада-сан забормотал что-то расстроенно-сердито.
— Что он говорит?
— Он говорит, это не Фудзи, а просто — как это? — паришивая грозовая тучка, — пояснила Мидори.
— Но до чего ж похоже на склон горы! — вскричал я, уже начавший различать — сила внушения! — кратер с белым венчиком снега.
— Да, очень похоже, — покорная улыбка легла на большой рот Мидори. — Но все-таки паришивая тучка.
Все новые и новые тучи отслаивались вдели от сизо-лилового громозда, накрывшего даль, небо раздевало себя, как луковицу, но чувствовалось, сегодня нам не достанется чудо, хранящееся за всеми одежками.
— Идемте, — сказала Мидори. — Такада-сан зовет на озеро.
У меня мелькнула диковатая мысль, что мы будем пытаться водой достичь Фудзи. Нет, мы шли туда, чтобы, глянув на красивое, изумрудное озеро, отправиться домой, но уже иным путем: по канатной дороге над вулканом Овакудани, без устали плюющемся канареечно-желтой серой и горячим паром из многих дыр, затем на маленьком — в два вагончика — поезде и, наконец, на экспрессе. Такада-сан выбрал этот сложный и долгий путь, потому что до конечной станции подвесной дороги мы сохраняли шанс увидеть Фудзи. И тут мой руководитель сказал, что он-то уже видел Фудзи. Мы были потрясены, я меньше других. Он пояснил свою мысль: коль скоро увиденный им край тучи являет собой точный образ горного склона, он вправе считать, что видел Фудзи, тем более что успел в воображении дорисовать величественный лик священной горы Японии.
Но Такада-сан остался глух к этой софистике и, горестно ударив себя худой смуглой рукой в грудь, сказал что-то детским от обиды голосом.
— Такада-сан говорит, что он отчаянный человек, — перевела Мидори.
— Что он задумал? — спросили мы с беспокойством.
— Ничего… Он просто — как это? — весь в отчаянии.
Надо сказать, кабина подвесной дороги как нельзя более располагает к отчаянию. Нить жизни кажется тонкой и непрочной, как и канат, по которому скользят ролики кабины. Ты не на земле — вон как далеко она под тобой с травой и кустами, с двумя обнюхивающими друг дружку дворнягами ростом с мышей, с ярко-желтым серным карьером и опрокинутой вверх колесами вагонеткой величиной с детскую игрушку; но ты и не в небе — оно над тобой с облаками и тучами, а ведь небо тоже твердь, то есть опора, а ты нигде, ни в чем, между небом и землей, в средоточии ненадежности.
А Фудзи так и не показалась…