Здесь представители страны, творящей руками невежественных школяров «культурную революцию» — беспримерное надругательство над великой древней культурой семисотмиллионного народа, — ведут грандиозную торговлю опиумом с подонками всего света, но преимущественно Соединенных Штатов Америки. Ежедневно тут совершаются миллионные сделки на отравление человеческого организма, разрушение человеческой личности, но, быть может, помимо нечистой наживы, этим преследуется высокоидеологическая цель: подрыв здоровья и силы бумажного тигра?..
Здесь процветают опиумные курильни, заведения, где к услугам наркоманов кокаин, морфий, героин, гашиш и те синтезированные дурманящие и медленно убивающие вещества, которые ласково называют «пилюльками».
Здесь не счесть публичных домов, здесь распространена мужская и детская проституция, идет бойкая торговля живым товаром. Гонконг — земной рай авантюристов, джентльменов удачи, фальшивомонетчиков, сутенеров, скупщиков краденого, грязных дельцов, спекулянтов, наемных убийц, преступников всех мастей и рангов. Но дневной, сурово-оживленный, на редкость порядочный облик города не дает прочесть тайнописи скрытой жизни, гибельных излишеств и преступлений. Спокойно врезались в бледно-дымчатое небо четкие контуры высоких зданий, мирно белели на синей глади паруса рыбарей, дремали на рейде большие корабли, и я чувствовал себя обманутым. В нынешнюю зрелую, неромантическую пору человечества массовое преступление, ежечасно творящееся в этом городе-вертепе, носит корректную, чуждую какой-либо живописности маску английского клерка.
Тут мне захотелось пить, и я вспомнил, что компания БОАК в неизъяснимой щедрости своей должна угостить нас прохладительным питьем, пока чинят забарахливший мотор «боинга». Я прошел в здание аэровокзала и сразу забыл о жажде.
Светлое стеклянное помещение было насыщено таинственными лунными существами. У них были такие долгие стройные тела на длинных, как ходули, но безукоризненно женственных ногах, что прямо оторопь брала. Казалось, их вырастили в специальных оранжереях под наблюдением ученых, отмерявших им солнце и влагу, и все вещества, из которых произрастает человеческое тело. И художники находились возле их созревания, творя им безукоризненную форму. Девушки носили сильно приталенные сюртучки и прямые короткие юбки синего или темно-алого цвета, узенькие пилотки чудом держались на черных гладких волосах, над самым ухом. Глаза их были подведены темной тушью, а смуглые лица и вишневые, в лиловость, губы — в своем родном цвете.
Мой руководитель, отечески снисходительно отметивший нежную, слабую грацию маленькой служащей рангунского аэропорта, равнодушно прошедший мимо бледно-розовой, словно просвечивающий солнцем фарфор, прелести таиландских женщин, сухой, диковатой, горчащей красоты филиппинок, тончайшего очарования миниатюрных японок, сейчас глядел недоуменно, почти испуганно.
— Видали?.. А?.. Это уже чересчур!.. — сказал он разбитым голосом.
И правда чересчур… Надо было долго приглядываться к ним, чтобы обнаружить у иной легкую нечистоту кожи, у другой избыток белой кости зубов или чрезмерную голенастость. Но это не портило девушек, лишь придавало им очаровательную эскизность. Служба воздуха была представлена куда щедрее, чем требовалось для скромного местного аэропорта. Изредка то одна, то другая девушка подходила к микрофону, помещенному в стене за стеклянной крышкой, и нежно-хриповатым, томным голосом объявляла о прибытии, отбытии или задержке самолета, и это звучало как признание в любви. Когда же девушка произносила: «Мистер такой-то, вас просят пройти туда-то», — становилось горячо и неловко, будто подслушал чужой секрет: столь намекающе-интимно звучала джазовая хрипотца низкого, шепчущего голоса. Но настоящая жизнь этих сирен творилась в иных пределах. Они частенько удалялись в телефонные будки и, прикрыв устьице трубки узкой ладонью, что-то шептали туда, улыбаясь своими вишнево-лиловатыми губами, и сложная, терпкая жизнь угадывалась на другом конце провода. Порой в помещении аэровокзала возникали очень деловитые, чрезмерно элегантные молодые мужчины с проборами, как рассёк ножа, смуглыми бритыми щеками и тонкими усиками; они вступали в короткие переговоры с девушками, затем, отразившись своей элегантностью в зеркалах и стеклянных дверях, быстро исчезали. И за всем этим ощущалась вторая, скрытая жизнь Гонконга.
Пока я пребывал в нежном трансе, навеянном лунными созданиями, в мире свершились перемены: пала быстрая южная ночь, и город зажег огни. Мне посчастливилось видеть электрическое половодье Елисейских полей; иллюминацию Стокгольма, исполненную игры и тонкого вкуса; щедрое, избыточное, чуть ребячливое световое пиршество Афин; таинственные огни Константинополя; странное, чуть двусмысленное, будто из-под земли, свечение Касабланки; пестрящую тысячами веселых разноцветных фонариков, мельком, круговертью неоновых реклам, отнюдь не девственную ночь Токио, но ничего подобного ночному бесчинству Гонконга я не видел.