Здесь, на следующем снимке, Дэниэл Кит с деловитой ухмылкой смотрит на меня. Библиотечные столы и стулья темнеют на его фоне. На его левой руке всё те же отцовские часы, их стрелки показывают точное время – двенадцать ноль три. В поле зрения молодого человека попала фигура его старого знакомого, а теперь глаза обращены ко мне. Он протягивает мне свою крепкую, испещренную лёгкими царапинами и очередным детским шрамом руку и спрашивает, как часто я болтаю о девчонках – или конкретно об одной.
Снимки резко выпадают из моих ладоней – остаётся последний. Здесь – толпы людей, здесь – куча улыбок и сплошное веселье, усеянное спектром мимолётных огней. Я теряюсь среди них. Меня захватывают чужие руки, чужие волосы, чужие губы, и только одни глаза – глаза, поддёрнутые злостью и ужасной печалью. Я стараюсь их забыть. Эти глаза смотрят на меня издалека, выжигают во мне пропасть из стыда, эти глаза – дверь к моему очередному одиночеству, эти глаза, эти глаза – зелёные, глубокие, яркие, с крапинкой из нежного лазуревого неба, – эти глаза были последним, что я увижу в конце своей жизни, когда буду с агонией хвататься за последние её витки.
Тогда Дэниэл Кит окончательно ушёл.
Нашей дружбе был положен конец.
– Как ты думаешь, – вздыхаю я. – Дэниэлу было тяжело расставаться со мной?
Джин прокашливается.
– Может быть, – говорит она. – Но мы никогда этого не узнаем наверняка.
Чёрные снимки пачкают мои бледные пальцы.
Как же я мог допустить это?
Почему же теперь, когда в комнате полно смрада, чёрная тьма душит меня, почему же только сейчас я думаю о своих прожитых днях? Почему я не вспоминал их, когда каждая их секунда не была проклята моим предательством и не проникнута нитью моей ужасной ошибки? Почему же я думаю о своём друге, который оставил после себя лишь грязный след удаляющихся шагов, и почему каждый шаг отзывается болью моей души?
Почему сейчас?
Я смотрю в пресловутую «даль». Все окна черны, как ночь. И где-то в этой ночи сидит мой одинокий, покинутый мною друг и тушит сигарету в шрамах своей детской юности, проведенной только со мной, всегда со мной.
Я мёртв для него.
Он мёртв.
– От депрессии умирают? – дрожащим голосом спрашиваю я.
Джин шокировано смотрит на меня.
Я тут же стыдливо обрываю:
– Извини. Забей. Я тупой.
– Одним из симптомов депрессии является развитие суицидальных наклонностей, – сбивчиво говорит моя подруга. – Человек не видит никакого другого выхода из ситуации депрессии, кроме собственной смерти.
Мне не хватает слов, чтобы оценить смелость девчонки продолжать разговор на такую скользкую, неприятную тему.
Я просто спрашиваю:
– Почему?
– Ну, причины бывают разные, – Джин пялится в свои стопы. – Некоторые чувствуют себя лишними, испытывают вину за какой-либо «проступок» – тогда их смерть будет своего рода «наказанием», а может и «искуплением». Некоторые теряют надежду в жизни и не видят смысла в своем существовании.
Джин поднимает взгляд.
Её тоже тянет в эту «даль».
– На самом деле, – едва слышно произносит она. – Какой бы ни была причина самоубийства, сам факт того, что человек к этому пришёл – уже страшно.
Девчонка снова опускает глаза.
Я долго смотрю на её смятение молча.
– От этого ведь можно спасти?
Джин смеряет высь опечаленным взглядом.
– Если ты заметил симптомы суицидального поведения – флаг в руки.
– Их сложно заметить?
– Проще простого, – саркастично прыскает подруга. – Если умеешь наблюдать.
Она делает недолгую паузу, оглядывая небо над нами. В фиолетовом полотне вверху нет звёзд – лишь тени, мазки серых облаков, оставшихся там после дождя. Джин немного выжидает, когда уйдёт послевкусие от её привычной насмешливой манеры речи, а затем произносит уже другим, словно не своим голосом:
– Люди, склонные к суициду, всегда хотят, чтобы их спасли. Они подают тебе эти сигналы, крики о помощи, но обычно окружающие не воспринимают их всерьёз.
Всё же, девчонка находит в себе силы для усмешки – правда, для горькой и неприятной.
– А потом, – говорит Джин. – Все удивляются, как он мог «с лёгкостью» уйти из жизни.
Она закуривает и через несколько секунд продолжает:
– Ладно, всё и вправду не прямо-таки очевидно. Нельзя никогда сказать наверняка, кто может убить себя, а кто не может. Но, по-моему, когда кто-то из твоих друзей начинает вскользь говорить и шутить о смерти, сожалеть о своём рождении, увлекаться селфхармом15 или искать пистолет – это уже как минимум подозрительно.
Девчонка поворачивается в мою сторону и выпускает клуб дыма.
– Не замечал ничего такого за Дэниэлом?
Я задумчиво смотрю в ответ.
– Из всего перечисленного у него только курение, и вряд ли это можно считать селфхармом.
– Вообще, курение считается одной из форм селфхарма, – Джин затягивается. – Но не думаю, что это случай Дэниэла.
– Ну, – я достаю сигарету из своей пачки и хмурюсь. – Мы же курим явно не по той причине, что хотим умереть, верно?
Мы с Джин переглядываемся.
Нам уже не хватает времени на глупости.
– Алкоголизм? – предполагает подруга.
Я лишь жму плечами.
– Алкоголем боль душат, а не убиваются, – говорю я.
