Камни имеют форму объединяться.
Камни имеют твёрдость объединяться.
Камни имеют волю объединяться.
Камни имеют храмы объединяться,
Тюрьмы, бордели, больницы, апостола в святцах,
В нишах с ключами, в сети вплетавшего наверняка
Грузилом – несортовые из братии.
Лучшие – становились белою кожей.
Лучшие выбирали лучшие в боги.
Лучшие окропляли жертвенной кровью.
Лучшие выстилали лучшим дороги.
Лучшие путали с лучшими из человеков
Братья, которыми утяжеляли сети,
Кости дробили.
Камни рождались и жили и жили и жили
И умирали в храмах, тюрьмах, борделях, больницах,
В нишах с ключами, с белою кожей,
С жертвенной кровью, глядя глазами бога, который
Камень.
над собором сегодня не то что восход, а словно крошево,
начертание битвы нещадной лебедя с коршуном.
чёрный коршун, очерченный жирным, лебедь белый, едва уловимый в крошеве.
Уважаемые члены суда, великий инквизитор, сторож, диаконы, ты, дорогая моя хорошая,
мы тогда обогнули группу деревьев, фонтан, и я понял совершенно внезапно, –
я, такой-то такой-то, уроженец, дед был хлеборобом или ремесленником (вряд ли ростовщиком или владельцем замка), –
до меня, для меня – внезапно, –
я, такой-то, сын такого-то, понял, теперь, в присутствии и т.д. и т.п., в чёрных, бордовых и серых одеждах,
паука в пыльном углу, пыли тысячелетней на серых (тысячелетних) веждах,
и твоём присутствии, милая, прямо, открыто, недвусмысленно признаю свои заблуждения (ведь вы правда ждали?).
я, такой-то такой-то, каких и до сих видали, –
я должен отказаться от всех своих заблуждений, понимаешь, моя хорошая?
центр Вселенной совсем не в тебе, дорогая моя хорошая,
центр Вселенной – чёрен от крови, он в Риме, Иерусалиме.
передай другим, передай третьим с другими:
центр вселенной рассчитан до положения звёзд на небе,
никогда я причастен к нему не буду и не был,
особенно после этого не буду и не был.
я ведь понял тогда, обогнув фонтан и группу деревьев
и увидев лебедя с коршуном:
исход предрешен, лебедь исходит кровью и перьями,
понимаешь, моя хорошая, –
алая кровь, белые-белые перья, моя хорошая,
понимаешь, когда вот так вот смотришь на это,
когда отрекаешься от того, чем пронизано всё, объято (не то что задето),
а вокруг пыль, паутина, скучающие одежды,
и смыкаются вежды,
смело можно говорить, а ведь она вертится, потому как теперь уже всем до лампочки, можно всем говорить, что центр здесь, в зареберье
(белые-белые перья),
и ты будешь грустить, милая моя дорогая хорошая,
потому как думаешь, не сказал, а над собором крошево –
лебедя с коршуном крошево.
Ветер не виден явно в чреве листвы,
Как не видна в котёнке ушедшая в подпол мать.
Я меняю «листвы» жухлость – на жухлость «травы».
Всё равно мне – как понимать.
Спит бабье лето в окне, но на улицу – ни ногой.
Это водобоязнь без «водо-», но только один-в-один.
Если на улицу выйдет кто – это будет другой,
И будут объяты белым его следы.
Это водобоязнь без «водо-», но только один-в-один.
Вместо тёмных углов – сигареты, книги, кровать.
Как говорилось однажды (свыше?) – давай выходи.
Как отвечалось, – мне бы всё это заспать.
Как говорилось однажды свыше, – последнюю осень на,
Молчи в тряпочку, не пиши. Будущая зима
В стихах ломаным слогом совсем не видна,
Как не видна в котёнке ушедшая в подпол мать.
С ветки на ветку, по ссылкам – от блога к блогу,
Белочка молится доброму, непреходящему богу.
Психи склоняют к бунту, власти, народу, бреду.
Белочка уезжает (отсюда) в окно и в среду.
Белочка догрызает орешки, а лом заначит.
Слуги её стерегут, только всё это мало значит.
Белочка превратится в летягу, а может, птицу,
Больше не возвратится, и как уж тут возвратиться?
Главное, что сказать на досмотре и не спалиться.
Главное – грызть орешки, молчком молиться.
А за окном – асфальт и чудесная Заграница…
Белочка – с ветки на ветку, от блога к блогу.
Завтра – среда, пища с маслом, свидание с Богом.
На балконе тем пасмурным днём пустовала Джульетта.
Под балконом, привычно уже, пустовал и Ромео.
Выпит яд, как последняя строчка сонета.
Пьеса выпита вся, и финальная фраза в Верону продета.
Нет Джульетты, и нету бедняги Ромео.
Но луна взобралась по кулисе на самое небо.
И расправила ткань, и в древесные стены вдохнула
Из Вероны кирпич, и живою листвою согнула
Сад, где каждое дерево – дань кисти и трафарету.
И расчистила небо, и звёзды сгустила на небе.
И проснулась в гримёрке, и вышла к Ромео Джульетта.
И пришёл полусонный Ромео с последнего ряда.
И Джульетта смеялась, и звёзды на небе смеялись.
И сказал режиссёр полусонный: «Порядок. Порядок».
И гадали влюблённые, как они небо проспали
И немного – друг друга, в Вероне (пустующем зале).
И глядели они друг на друга сто лет и полн
И Шекспир вместе с ними/на них – те сто лет и полн
И глядела Верона (полн
[Здесь должны были б быть ровно сто и одно многоточие]
…И скелет режиссёра влюблённым совсем не мешал.
* *
Ворон ворчит.
Плотник вбивает последний гвоздь.
Курит в карете врач.
* *
