Ещё двое передаём за проезд, говорит Теодор с южным акцентом.
На Котина выходят? говорит Теодор.
Белоснежная улыбка, говорит Теодор.
В белом чёрном белом чёрном белом.
И ещё молодость, говорит Теодор.
И ещё молодость, говорит она.
В мраморную ванну льётся красное чёрное красное.
Пальцы её в красном чёрном красном.
Её тело в красном чёрном красном.
И ещё молодость, говорит Теодор.
Главное осанка взгляд красное чёрное красное
смех в красном чёрном красном.
Она вытирает руки о чьи-то волосы.
Ситуация в экономике стабилизировалась, говорит Теодор.
В следующем году ожидается рост ВВП, говорит Теодор.
Теодор полезен
чрезвычайно полезен
но он явно сошел с ума.
После Сада Победы он получит расчет.
Это она пугает себя –
Теодор чрезвычайно полезен,
Кто ещё проведет её через этот мир к зыбкой луне
зыбкой луне и белому чёрному белому чёрному белому.
Смеху и плеску.
Поправляя школьный рюкзак, она двигается к выходу из маршрутки.
На следующей остановите, говорит за неё Теодор.
Издревле иссушенное небо
Пило из твоих ладоней рыбок.
Ты существовала до рожденья,
Речи рек и сумерек отрывок.
Ты лгала кошачьими глазами
В храмах и пещерах, в тронных залах.
Ты стирала в кровь усталость мира,
Ты благословляла, проклинала.
Ты – одна во многих отраженьях,
В бликах шлемов и под скрипом перьев, –
Дева с золотыми коготками,
Горло выгрызающая первой,
Вечная и мудрая царица –
Истина, желанная химера.
Перебивки прежде чётких линий,
Сканы пешеходов и ветров.
Небо, омелованное львиной
Нежностью, пускает сонно кровь,
И закат мешается с картиной
Лучшего из множества миров.
Тянет влагой. Голоден и весел,
Древний бог танцует на крови́.
Где-то там, за богом, то ли веси,
То ли нивы, полные любви.
Где-то в торбе неземные смеси
От ушедших прежде. Не реви.
Не реви. Ушедшие забыли
Как и звать тебя. Ушедшие ушли
За закаты, снеговые пыли
Или что там, на краю, пылит.
Переж
Бледный пал под палой сенью плит,
Пал земной под лапой зверя палой,
Потолки небесные не встык…
Древний бог в одеждах обветшалых
Обнял теплотрассу и притих.
Мира нет – в глазах его усталых.
Бога нет – в глазах его пустых.
Только высь и только боль в грудине,
Только бледный светоч посреди (не).
Спящая сторожка. Одурманен
Теплотой от тэна спящий пёс.
Спящая луна в своем тумане
Словно в белом венчике из роз.
Отстрелялись, отошли в буране
Огоньки зрачков и папирос.
Кто-то песню, может быть, затянет,
Строгую, печальную – всерьёз.
Катьку вспомнит и чужие сани.
(Катькин путь последний – на погост.)
Пёс заманит, пёс тебя заманит.
Вон он, там стоит, поджавши хвост…
Пёс зевнет.
Кто старое помянет,
Тот тоску получит и цирроз.
Здравствуй, добрый дедушка Мороз.
Здравствуй, – президенту на экране.
Пёс лизнёт ботинок, тихо встанет,
Ткнёт в ладонь прохладный черный нос…
В дымный снег уйдет ДРУГОЙ мечтами,
Словно в белом венчике из роз.
В Новый год я почти до курантов смотрел «Кин-дза-дза»,
Пил вино из пакета, закуривал чем-то дешёвым.
Если верить приметам, я выйду когда-нибудь за.
Если верить приметам, вернусь незаметно, бесшовно.
Будет так же мороз обнимать, отнимать, полонить,
Будет так же ПЖ на экране, в заначке какие-то чатлы,
И пустыня себя через зиму уральскую снить,
И простого пацака-артиста немытые патлы.
Гой ты, матушка Русь! велика и просторна, как Плюк!
Эцилоппы твои несгибаемы и величавы.
Пусть на всех из чатлан не хватает малиновых брюк,
Но зато искони ты священная наша держава!
Ты любимая наша страна! Вот куранты пробьют,
Я допью из пакета и выйду в межзвездную пустынь –
Целоваться с берёзками там, вне тебя, где-нибудь…
Это было бы правдой, каб не было пьяно и грустно.
Сфера замыкается, крещёный мир – в дрова.
Потолок начерченный, кругом – полынь-трава,
Буйная метелица, пропавший санный след.
Богу в этой небыли нести Рожденьем Свет.
А пока ни Бога, ни намёка даже нет.
Потолок начерченный, кругом – полынь-трава.
Черной геометрией – тыны и дерева́,
Не трещит огонь в печи, не точит корки мышь.
Сфера замыкается, бредёшь куда глядишь,
Мимо снов кромешных, где оградки да кресты,
Мимо окон чёрных и – по-чёрному пустых,
Мимо пьяных вётел на размытом чертеже,
Мимо лунной тени на каком-то этаже
Недоскрёбов ветхих – чёрту лютому в рукав…
Зацветёт звезда в разрыве чёрном потолка,
А пока несет по миру злая полова,
Тяжелеют веки, без краёв – полынь-трава…
Тяжелеют веки, без краёв – полынь-трава,
Сфера замыкает, пропадает голова.
Бусины мутные в травы слепые роняющий Бог.
Спящих апостолов взгляды – в глубины озёрные.
Алый, как воды Стикса земного, чертополох.
Слитое кем-то из ближних нечеловечески горнее,
Алый, как воды Стикса земного, чертополох.
Не перейти, не умыться, забыться и ждать до конца
Всем из приёмных больниц, при Едином во здравии.
Всем, потерявшим в безумии чувство лица –
Бусины мутные, чертополох в разнотравии,
Чувство утраты не Духа – родного Отца.
Алый, как воды Стикса земного, чертополох.
Память течёт, заливает разломы и трещины,
Там, где Он шёл безнадёжно, по-н
