— Пусть потоп всех нас минует, милая Чжу Ли, — сказал Воробушек.
— Пусть потоп унесет нас к лучшим берегам, — сказал Кай.
Чжу Ли первая поддалась усталости. Она ушла. За стенами репетиционной она несколько мгновений стояла и слушала, ожидая, что вновь раздастся музыка или голоса — но ничего не прозвучало.
И все же на следующий день, спозаранку, когда в консерватории было еще тихо, он не замедлил явиться, точно как обещал: милый Кай, измотанный исполнитель, наполовину повис на рояле, как на руке старого друга.
— Опаздываешь, товарищ Чжу Ли, — сказал он.
— Ты что, тут и спал?
— С открытыми глазами и ручкой в руке.
— Самокритику писал, я уверена.
Он улыбнулся. Как устало он выглядел — и вместе с тем вдохновенно, словно только что вышел с девятичасового семинара у самого Гленна Гульда.
— По правде говоря, — сказал он, — я «Цыганку» прежде даже не слышал. Я пришел пораньше, чтобы ее разучить. Я боялся, что ты меня выгонишь со своего концерта и вместо этого сыграешь с Инь Чаем.
— Так у тебя получилось.
И вот оно мелькнуло опять: гордый блеск в его глазах.
— Естественно.
Прогнав пьесу на один раз, они уселись на полу, скрестив ноги, лицом к лицу.
— Ты слушал запись Ойстраха? — спросила она его.
— Раз десять. Мне она показалась жуткой, и я не мог остановиться… А еще я слушал Хейфеца и Невё.
— Профессор Тан мне велел думать о ней в том же ключе, что и о «Фаусте» Гуно, — сказала Чжу Ли. — Ну, знаешь: «Я дам тебе всего, что пожелаешь». Продать душу нечистой силе. Обычное дело.
Тан сказал, что скрипичная партия в «Цыганке» была дьявольски сложная. Безупречно сказано, подумала тогда она.
Кай кивнул и сделал пару нечитабельных, размытых пометок у себя в нотах.
— А партия фортепиано загадочная, правда? — он перевернул несколько страниц. — Во-первых, вступает оно с запозданием. Во-вторых, я нахожу ее холодной. Видишь, она никогда не теряет самообладания и не выбивается из сил. И все же я чувствую в ней невероятный голод. Она хочет властвовать. Быть может, подтолкнуть скрипку ближе к пропасти.
То была правда. В последней трети пьесы скрипка закладывала круги все быстрее и быстрее, почти до невозможности. Чжу Ли бездумно сказала вслух:
— Тогда это не любовь, а что-то вроде.
Они с Каем сыграли пьесу снова, и несовместимость двух инструментов все накалялась, как танец пары влюбленных, давно уже разрушивших друг другу жизнь — однако продвигавшихся вперед все теми же с ума сводящими па. Кончается-то оно плохо, подумала Чжу Ли, протягивая руку к нотам — спину сводило, шея ныла. Это она была дьяволом-скрипачом. Стены сто третьей аудитории плясали вкось и словно расступались перед ней, как будто она обернулась дождем и бурей.
Музыка оборвалась. Она села за рояль и уставилась на клавиши. Кай взял ее за горячие влажные руки. Она ненавидела, когда ее трогали за руки, слишком они были чувствительные и постоянно болели, и ей, бывало, снилось, что их размозжило или разрезало. Словно читая ее мысли, он выпустил их, взял свой карандаш и постучал по нотам.
— Ты в каждом такте видишь больше, чем все скрипачи консерватории.
— Консерватория — это лишь крошечный уголок мира.
Она отняла у него карандаш, долистала до «менее живо» и сказала:
— Вот тут я споткнулась. Смертельно. Давай-ка еще раз вернемся.
Его рука плавно опустилась ей на спину.
Она попыталась было встать, но он обнимал ее за талию.
— Чжу Ли, — его голос звучал слишком близко, губами Кай прижимался к ее волосам. — Не бойся, — сказал он.
Она не боялась. Разве что, подумала она, позволяя ему нащупать губами ее губы, я слишком о многих людях, слишком о многих словах, слишком о многих вещах мечтаю. У меня чувство, что времени слишком мало. Они поцеловались. Она не сознавала, что до сих пор стоит — она как будто легла на пол.
Чжу Ли высвободилась, выпрямилась и пошла к своей скрипке, словно ничего не случилось, гордясь, что может быть такой же безразличной, как он, и попыталась сыграть первые такты «Цыганки». Разум ее был решителен и нем, но сердце ликовало. Кай ей улыбался. Интересно, подумала она, что он чувствует. Глубоко-глубоко, в тайниках души, доверял ли он хоть кому-нибудь? Она приказала себе раствориться в Равеле. И забылась — в стенах аудитории и в самих звуках.
Мы сами не заметили, как недели со времени отъезда Ай Мин превратились в месяцы, а месяцы — в годы.
Восемнадцатого мая 1996 года я смотрела телевизор и пыталась решить сложную задачу («Пусть D — положительное целое число, квадратный корень которого не является целым числом. Докажите, что цепная дробь квадратного корня из D конечна»), как вдруг зазвонил телефон. Голос Ай Мин был слышен поразительно ясно, словно от меня требовалось лишь протянуть руку и втащить ее в комнату. Я была вне себя от счастья. Последнее письмо от нее пришло месяц назад, и спустя пять долгих лет мы с мамой ждали хороших новостей — амнистия, о которой давно ходили слухи, наконец состоялась, и Ай Мин, вместе с почти полумиллионом остальных, подала заявление на ПМЖ в Соединенных Штатах.
— Ма-ли, — сказала она, — я звоню поздравить тебя с днем рождения.
