— Лучше бы ты штаны взяла, как по мне, — сказала Завиток. — Давай-ка, заткни нож ко мне в покрывало…
Большая Матушка принялась напевать куплет из «Как дует северный ветер», пересыпая его похабными словечками, и Завиток рассмеялась и велела:
— Чжу Ли, закрой уши!
— Или свой куплет добавь! — сказала ее тетушка.
Сестры захихикали и продолжили складывать покрывало.
Да Шань уже вернулся из школы и валялся на диване — на животе у него лежали статьи Председателя Мао о партизанской войне.
— Возьмите меня с собой, — сказал он. — Я буду вам тягловой лошадью.
— Да если б я тебе пару виноградин дала нести, — презрительно сказала его мать, — ты и то бы переломился.
Да Шань вздохнул.
— Мам, ну что ты так-то? — сказал он, и Большая Матушка обернулась с болтавшимися в руках штанами.
Ее лицо смягчилось, и Да Шань сел, взял штаны, сложил их, скатал и отдал ей обратно.
— Тебе, мам, они понадобятся, — сказал он и улыбнулся.
Чжу Ли покрепче ухватила скрипку и повернула в сторону консерватории. Весеннее небо стояло серо-розовой дымкой. Чжу Ли шла медленно, слушала, как шелестят, словно пойманные зверьки, нотные листы у нее в сумке, и гадала, навестит ли ее Кай в сто третьей аудитории — или вместо того она обнаружит, что Инь Чай и Ее Величество Печенька предосудительно прячутся вместе. Судя по всему, Печенька со Старым У расстались. Но, может, если ей повезет, в репетиционных никого не будет. Ей уже пару раз снились кошмары, как будто она стояла на сцене перед тысячей зрителей, вечно бессонные лица Председателя Мао, Чжоу Эньлая и Лю Шаоци глядели на нее со стен — но когда она коснулась нот смычком, первые ноты «Цыганки» не прозвучали. Зрители начали возмущаться. Они смеялись, пока она пыталась сменить струны, глумились, пока она меняла смычок, осыпали ее оглушительными оскорблениями, но что бы она ни делала, скрипка все не играла.
— Страх сцены, — объяснил ей Воробушек. — Тревожиться — это нормально.
Консерватория назначила следующий сольный концерт Чжу Ли на середину октября — через несколько дней после ее пятнадцатого дня рождения. Она хотела играть Баха или своего любимого Прокофьева, но учитель Тан об этом даже слышать не желал. Он хотел, чтобы она нацелилась на следующий конкурс Чайковского — через четыре года.
— Равель тебя лучше подготовит — если ты, конечно, не предпочтешь «Каприз 24» Паганини.
— Учитель, я дочь осужденного правого уклониста. Меня не выпустят выступать за рубежом.
Его глаза ничего не выдавали.
— Нужно верить в партию. И ты, со своей стороны, тоже должна постараться.
Но две ночи назад Кай рассказал ей, что некоторые, если не все, эти возможности — конкурсы, стипендии — закроют. В консерватории той ночью было непривычно тихо. Стояла такая жара, что все, наверное, сбежали.
— Однажды, — пошутил Кай, — мы придем на выход, а все двери заперты.Его следующее сольное выступление тоже назначили на октябрь.
— Если бы не Папаша Лютня, меня вообще никогда бы не приняли в консерваторию, — сказала она. — Я на полном серьезе жду, что меня переведут в сельскохозяйственный техникум в провинцию Шаньдун.
— Тем больше причин попытаться уехать за границу.
Она сыграла несколько тактов Равеля.
— Твой-то отец, конечно, член партии.
— Истинная соль земли. Крестьянин, играл на бамбуковой флейте и присоединился к революции еще тогда, когда даже наш Великий Кормчий про нее и слыхом не слыхивал.
Ему нравилось ее шокировать. Она не стала смеяться.
— Кай, я ни одному слову твоему не верю.
Он взял Чжу Ли за руку и задержал ту в своей.
— Я рад, Чжу Ли. Никогда мне не доверяй.
Он подался вперед и приложился сперва к ее щеке, а затем — к губам. Тепло его губ ее унизило, она отвернулась — но он все не выпускал ее руку, жар его дыхания обдавал ей ухо. Ровно в тот момент, когда ей захотелось уступить, яростно поцеловать его, он выпустил ее пальцы.
— Делай, что велит старый скрипач, — велел ей Кай. Он держался так, словно ничего необычного не произошло. — Играй Равеля. Если хочешь, я могу аккомпанировать.
— Хорошо, — сказала она. Ее била дрожь. Он переключил передачи с плавностью кружащей птицы, с бесповоротностью безумца. — Раз уж он так тебе нравится.
Когда он ушел, она снова взялась за скрипку. Да как он посмел? Но внутри у нее набухало смешливое, стыдное удовольствие. Почему она ему это позволила?
Она уже дошла до каменных ворот консерватории, где во внутреннем дворе столпились сотни студентов и болтали, треща, как костер. Чжу Ли направилась прямо в класс политинформации, она пришла чуть ли не за час, но явилась последней. Одна сокурсница, с алой повязкой на рукаве, демонстративно записала ее фамилию. Эта девушка была настоящим фанатиком. В прошлом году она была среди студентов, которых направили «на картошку». Хэ Лутинь отказался прерывать занятия, и потому разрешили поехать лишь немногим, детям партийцев. Большинство, включая Кая, поселили в голых бараках. Некоторые студенты явно никогда прежде не копались в земле, но все равно вернулись героями.
