Вскоре я познакомилась с коллегой, который к тому же профессионально занимался музыкой — он был скрипачом. Его звали Ясунари, и он стал моим самым близким другом. Как-то вечером я дала ему рукопись Воробушка, открыв ее происхождение. Ясунари сказал, что сделает аранжировку.
Несколько недель спустя я пришла к нему домой. Мы откупорили бутылку вина, выпили за композитора, а потом я села на диван и стала слушать. Я никогда прежде не слышала музыку Воробушка, но когда вступили фортепиано и скрипка, я ощутила странный жужжащий призвук — словно уже слушала ее в детстве. Возможно, то было эхо Четвертой сонаты Баха, эхо той самой записи Гленна Гульда и Иегуди Менухина, на которую я потом наткнусь в Чайнатауне: как будто я знаю этого человека и всегда его знала. Мне показалось, что в этой пьесе я слышу три голоса — фортепиано, скрипки и композитора — и по отдельности да, они несли скорбь, но все же… как же мне это описать? В «Солнце над Народной площадью» передо мной раскрылось непокоренное пространство, под защитой которого пребывали все трое, а еще беспредельность, вечно расширяющаяся наподобие пустыни. Все мои вопросы без ответов будто кружили в нотах, на пересечении фортепиано и скрипки, меж музыкой и паузами, передышками. Каково было композитору прожить жизнь неуслышанным? Могла ли музыка записать в себе время, от которого иначе не осталось бы и следа?
Домой я шла пешком. За облаками слабо мерцали огни горнолыжных курортов, подсвечивая синим потемневшее везде, кроме как над ними, небо. Я думала об отце, о его любви к Воробушку и Чжу Ли. Сколько в Гольдберг-вариациях Баха нот? А в Пятой симфонии Шостаковича? Сколько слов каждому из нас отведено в жизни? Той ночью я начала записывать свои воспоминания об Ай Мин. Сперва я писала медленно, а затем история пошла быстрее. Я надеялась, что писательство поможет мне наконец-то сдержать данное маме слово. Я хотела, как и Ай Мин, двигаться вперед, сделать еще один шаг.
Через несколько месяцев Ясунари попросил меня стать его женой, и я согласилась. Мне было двадцать восемь, но я все еще была слишком молода и не устоялась как личность. Я могу, пожалуй, зайти довольно далеко и сказать, что я была настроена к себе враждебно; я все же много в чем была дочерью своего отца. Я разбила Ясунари сердце, когда совсем вскоре после этого покончила с нашим браком, и чувство у меня было такое, что я разорвала на клочки собственное будущее. Меня поглотила смерть отца — пропасть, открывшаяся между моими мыслями и моими чувствами, — и однажды я проснулась с ощущением, будто падаю в эту пропасть и буду падать в нее вечно. Меня тянуло к самоубийству.
Шло время. Моя душевная жизнь обладала, как выразилась бы Большая Матушка Нож, устойчивостью груды яиц.
И все же в то время моя научная карьера шла в гору. Я слепо следовала первому принципу чистой математики, страстному стремлению к красоте; в теории чисел считается, что красота — в структуре. Против всяких ожиданий, моя работа по эллиптическим кривым получила французскую премию в области теории чисел, а почитаемый журнал, «Анналы математики», опубликовал мою статью. Меня выдвинули на премию Медоуза. Я поражалась абсурдности происходящего. У меня не было этому ни малейшего объяснения — разве что я заснула одним человеком и проснулась другим. То, что творилось на поверхности моей жизни, ставило меня в тупик. И все же в мире чисел все казалось возможным: числа были нематериальны и состояли из одной только мысли.
Ко мне вернулся мамин голос.
В 2010 году я впервые посетила материковый Китай.
