По улице Фэньян люди спешили на работу, болтали, жаловались, тянули за собой детей, сгибались под тяжестью сумок, водяных барабанов, инструментов, птиц, стульев, неопознаваемых металлических предметов; их гнали вперед голод, рутина, необходимость и даже радость. Воздух был липкий. Чжу Ли хотелось скорчиться, закрыть уши трясущимися руками и загородиться от солнца и от шума. Нет, вдруг решила она; в голове мало-помалу прояснялось. Эти обличения, эти стенгазеты не могут существовать на самом деле.
— Так как вы съездили в Ухань? — буднично спросила она, словно они только что встретились на улице. — Воробушек сегодня поутру выглядел ужасно уставшим. А ты, несмотря ни на что, здесь и уже по уши в работе!
Он спокойно посмотрел на нее, словно пытаясь расслышать что-то между строк.
— Я в автобусе поспал.
— А вы с моим двоюродным братом полные катушки музыки привезли домой?
Кай по-прежнему молчал. Он напомнил ей кошку, которая занесла одну лапку в воздухе и вот-вот коснулась бы земли, но была на миг сбита с толку.
— Вы разве не за этим отправлялись? — напомнила она ему. — Проехаться по деревням, записать и сохранить народные песни нашей родины.
Интересно, чьими это словами я говорю, подумала она. И заставила себя посмотреть ему в глаза.
— А, — сказал он, прикрываясь рукой от солнца. — Мы привезли три катушки.
Ей хотелось умолять его уйти с ней, прийти и играть несколько часов. Или пойти в музыкальную библиотеку и рыться в старых записях, там был струнный концерт Шостаковича, который она давно мечтала послушать. Вместо этого она беспечно сказала:
— Мне надо идти. Я в сто третьей ноты оставила.
— Забудь про них. Чжу Ли, иди домой.
— Я в отличие от тебя не юное дарование, — сказала она. — И не начинаю играть лучше просто потому, что захотела.
— Это начало новой кампании. Ты что, не понимаешь?
Серьезность в его глазах ее и обнадежила — и разъярила.
Он сказал:
— Хунвейбины способны обратить твою жизнь в прах. И обратят.
Пока я с тобой не познакомилась, подумала Чжу Ли, мне никому не надо было угождать, кроме самой себя. Цзян Кай, ты и настоящий, и ненастоящий — точно как тень от самолета. Ей хотелось спросить у Кая, любит ли он Воробушка просто за то, кто тот есть, или же на самом деле Кая привлекает его талант. Разве он не понимает, что такой дар, как у Воробушка, нельзя купить или занять, нельзя украсть? Любит ли Кай человека — или любит то, что пробуждала в нем музыка Воробушка? Собственные мысли удивили ее и расстроили. Она с чувством кивнула.
— А пока не обратили, мне остается только репетировать.
Он улыбнулся ей — такой же тонкой улыбкой, какой Папаша Лютня порой улыбался Летучему Медведю. Кай полез в ранец и вынул пачку нот.
— Не упрямься, — сказал он. — Вот тебе.
Она уставилась на ноты. Он вложил ей в руки знакомые произведения покойного композитора Сянь Синхая, героя революции.
Чжу Ли растерялась и вдруг почувствовала себя совершенно одинокой. Бетонные здания, забитые транспортом дороги и все проходившие мимо люди как будто двигались в лучах света, ее не достигавшего.
— Цзян Кай, — с презрением произнесла она, — я все поняла. Я позабуду про Прокофьева. Буду целую вечность играть «Добровольческий марш» и «Интернационал».
Он вновь послал ей эту свою покровительственную полуулыбку.
— Товарищ Чжу Ли, не совершай глупых ошибок — не думай, что дело только в твоем таланте.
— Мой талант меня не заботит, — сказала она. — Мне другое важно знать: защитит ли Воробушка его собственный талант? Именно об этом мы оба больше всего печемся, так ведь?
Вместо ответа он тщательно завязал ранец — и на углах, и на лямке были заплаты. Ему бы дирижировать, подумала Чжу Ли, все его движения как будто так много выражают.
Ей хотелось спросить, как это у него выходит — уступать внешне, но не сдаваться внутренне. Нельзя играть революционную — поистине революционную — музыку, будучи в глубине души трусом. Нельзя играть, если кисти, запястья, руки несвободны. Каждая нота звучала бы жалко, слабо, лживо. Каждой нотой ты бы себя выдавал. Или, быть может, это она неправа, а Кай — прав. Может, вне зависимости от его или ее убеждений, великий музыкант, подлинный гений, мог бы сыграть что угодно — и ему бы поверили.
Ей хотелось облечь все эти мысли в вопросы — но к тому времени, как она собралась с духом, Кай уже развернулся и ушел.
На улице шебуршала толпа — и стыдила Чжу Ли; ни у кого больше не было ни мгновения передохнуть, подумать, побояться. И все же вот она стояла — при времени, тут как тут. Она посмотрела на врученные Каем ноты, которые, как она теперь заметила, были рукописным переложением для скрипки. На полдороге ноты начинали вихлять и крениться, словно развеваясь на ветру. Должно быть, у него это заняло не один час. Но с чего бы Цзян Каю делать для нее такое? Где он только время нашел?
