Длинная коса касалась ее поясницы — словно материнская рука вела ее сквозь незримые, вечно бдящие толпы.
Перед самым рассветом Воробушек поднял глаза и увидел, что в дверях его кабинета кто-то стоит. Он отложил карандаш. Кай вышел на свет, и все же в этот самый миг он как будто исчез. Всего за две недели, минувшие со времени их возвращения в город, он исхудал. В глазах его было смятение, и он казался много старше своих семнадцати лет.
— Учитель, я вас не отвлекаю?
— Входи.
Кай отвернулся и глянул на него через плечо. Он вернулся по собственным следам, дошел до двери и закрыл ее; замок щелкнул, и Воробушка пробрал холодок. Он встал и занялся термосом. Чайные чашки тихонько звякнули о столик, а Кай уселся в кресло Старого У. Старый У уже с месяц не появлялся у себя в кабинете, и его стол зарос пылью.
— Тебя вчера не было на занятиях, — сказал Воробушек.
— А кто-нибудь был?
Воробушек подхватил чашки и вновь обернулся к Каю.
— Двое.
— Дайте-ка угадаю, — неприятно улыбаясь, сказал Кай. — Это были…
— Не стоит. Это не имеет значения. Расскажи лучше, как ты. Я тебя не видел с… ну, последний раз мы виделись несколько вечеров назад.
— Я нормально, — сказал Кай. — А что, непохоже?
Он снова улыбнулся, но на сей раз теплее — именно Воробушку.
— Учитель, — сказал он. Затем, начав заново: — Товарищ, вы, должно быть, один тут еще остались. Вы вообще отдыхаете?
— А Чжу Ли что, не тут?
— А сколько сейчас времени? — рассеянно спросил он, поднимаясь и подходя к Воробушку. — Думаю, около четырех.
— Для сочинения музыки — самое то. Все равно что иной мир.
Кай взял свой чай и выглянул в окно.
Воробушек проследил за его взглядом, но ничего, кроме темноты, не увидел. Я преподаватель, старший сын героя революции, сказал себе Воробушек, и мне нечего бояться.
— Тебя что-то тревожит? — спросил он.
— Нет, — сказал Кай.
А затем, более правдоподобно:
— Кажется, нет. Сегодня тихо.
Он пошевелился, и Воробушек заметил повязку у пианиста на рукаве.
— Так ты, выходит, вступил в хунвейбины, — сказал он, коснувшись алой ткани.
— Вступил? — переспросил Кай, накрывая руку Воробушка своей. Голос его был сама безмятежность. — Такие, как мы, больше не вступают. Мы и есть хунвейбины. Вот и все.
Мы, имел в виду Кай, обладатели революционного классового происхождения. Чувствуя себя с этой темой неловко, Воробушек поискал другую, но на ум ему пришел разве что приемный отец Кая — со своими мечтаниями о великом музыкальном сообществе.
— Как там профессор Фэнь? — спросил он, отнимая руку.
— Все так же, — сказал Кай. — Как всегда, покровительственен и всепрощающ — хотя его студенты в Шанхайском университете уже его изобличают. Он свято верит, что эта кампания — так, тряханет слегка, и ничего больше. Несколько разоблачений — и все утихнет. Он рукоплещет их революционному пылу. — Кай отпил чаю и бесшумно поставил чашку на стол. — Может, он и прав. Обычно он прав.
— Эта новая кампания только начинается, — сказал Воробушек.
— Профессор думает, что на дворе до сих пор девятнадцатый год и время «движения за новую культуру», — горько сказал Кай, словно не услышав. — Он правда считает, что может позволить себе все эти открытые диспуты, как тогда, что все что угодно можно оспорить. Впал в наивность! А хуже всего то, что он и Сань Ли с Лин тянет за собой на дно. Они его преданные последователи. И ошибочно верят, что он держит руку на пульсе партии. Если с Лин что-нибудь случится, я никогда его не прощу.
Единственным источником света в комнате служила неровно мерцающая свеча. Должно быть, где-то сквозит, глядя в темные углы, подумал Воробушек.
— Мне уже почти дали выездную визу, — сказал Кай, — но вчера… все пошло к чертям. Профессор устроил мне учебу в Лейпциге, он через кого-то в аппарате премьера это устроил. Но все пошло прахом. Я вам не говорил, потому что… не то чтобы мне не хотелось остаться и служить революции… я хотел дождаться, пока выездная виза не будет у меня в кармане. Это был всего-то вопрос дней. Но теперь… сегодня утром чиновника, который подписывал на меня бумаги, разоблачили. Говорят, его исключат из партии… Учитель, а что, если подозрение с него перекинется на Профессора и на меня? Профессор велит мне не волноваться. Говорит, что его жена и братья погибли от рук гоминьдановцев и японцев, что они пали героями революции и что он поэтому неприкасаем. У него есть право, он говорит, право критиковать партию и ее политику — благодаря положению его семьи. Он ничего не видит и не слышит! Вся моя жизнь должна была перемениться, но теперь… если я отсюда не выберусь, что со мной станет?
Пианист наконец собрался с духом. Он обхватил себя руками и стоял совершенно неподвижно.
— Мне пора, — сказал он уже спокойнее. — Мне нужен билет за границу, как у Фу Цуна, — выслуженный на одних только воле и таланте.
