Загремела музыка с верхнего этажа, басы заходили по стенам. София испугалась, потому что Сергей взял ее за руку, на которой она нарисовала шрамы для Абры: прошло несколько дней, краска смылась, осталось лишь небольшое красноватое пятно на запястье.
– Ты какая-то дикая, София.
– А ты чумной.
Сергей усмехнулся: улыбка вышла у него горькая, как будто приподнятое расположение духа давалось ему с трудом, так что всякое изменение настроения – каким бы оно ни было – сначала делало его печальным.
– Кстати, чем ты будешь заниматься в каникулы? Куда-нибудь поедешь с родителями?
– В смысле?
– На Алтай, не знаю, в Горную Шорию. Да куда угодно.
– Нет, никуда мы не поедем. А ты?
– Тридцатого декабря мы укатываем в Тюмень и возвращаемся обратно одиннадцатого января.
Замолк. И что она должна ему ответить, что она будет ждать его? Или чтобы он взял ее с собой? София попробовала улыбнуться, Сергей принял это за благой знак и начал:
– Не знаю, как ты, а я буду скучать…
Холод ладошек, опирающихся на подоконник. Стены дрожат. Оконные снежинки уродливо мерцают за спиной, еще чуть-чуть – и весь мир распадется, предстанет в свете мириад трупных звезд и ее бабушки, вставшей из гроба… и не будет ничего: ни запаха селедки, что исходит из ее внутренностей, – и как только его не чувствует Сергей? – ни запаха лоска, исходящего от Сергея. Правильный мальчик. Целуя такого, чувствуешь, будто целуешь зеленый помидор, взятый с подоконника. С мякотью отрываешь губы. Обмениваешься соками, члены деревенеют – и ты обращаешься в дерево, а спустя век колким январем тебя в лесу рубят лесорубы.
– Ты меня слышала, София? Я буду скучать по тебе.
– Это хорошо, я…
Раздается кашель со спины: неужели Волобуева так скоро вернулась с перекура? Они оборачиваются: с завитыми волосами, нагло улыбаясь, делая огромный шар из жевательной резинки, перед ними стоит переодевшаяся Иванкова.
– Надеюсь, не отвлекаю вас, голубки, – взрыв жевательного шара.
Сергей нахмурился.
– Я, кажется, тебе сказал, чтобы ты держалась от нее подальше?
– Воу-воу-воу, не будь быком, Сергей, тебе не идет, – пузырь снова надувается, но не лопается, – я просто хотела извиниться за свою выходку. Извини меня, Софа, я была неправа, я бываю невыносима, но это не значит, что я ненавижу тебя или там презираю… Это, – шар взрывается во второй раз, на ее глазах показывается влага, неужели она говорит искренне? – следствие того, что я живу одна. Развод родителей подпортил мне характер. Испорченный характер ускорил взросление. Так говорит мой психолог. Одним словом, я неправа. Простите меня.
Она уходит так же внезапно, как появилась. Первое движение Сергея – порыв, желание заставить ее остаться, ему стыдно, что он так грубо поступил с ней. Но почему она подошла к ним именно сейчас? Почему она решила извиниться перед ними двоими, а не перед одной Софией, ведь они виделись каждый день после того случая и каждый день Иванкова снова и снова отпускала шпильки насчет ее тетрадок, пенала, волос. Стерва. Ей было важно показать свою чувствительность перед Сергеем.
– Если хочешь, догони ее.
– Да что с тобой? Я просто думал, что она совсем дремучая.
– Ты что, действительно слепой?
– Я? Слепой?
– Она извинилась сейчас только затем, что захотела произвести на тебя впечатление!
Сергей застывает, затем медленно ворочает языком:
– По крайней мере, она говорит, а не замыкается в собственном мире.
– Что ты вообще обо мне знаешь?
– Ничего. Может быть, это и привлекает меня.
– Тогда перестань бесить меня. Пожалуйста. Давай поговорим о чем-нибудь еще, а не о моем собственном мире или Иванковой.
– Давай. Например, о том, как ты не будешь скучать по мне, пока я буду в Тюмени.
Софии захотелось дать ему пощечину – и тут же загладить свою вину, но она сдержалась, – и вдвоем, замолчав, они стали подниматься по лестнице на третий этаж. Раздражение на Сергея перекинулось в одночасье на нее самое. Спустя пять минут она стояла перед колонками, смотрела, как Волобуева извивается под безымянным мужским телом, то и дело высовывая кончик языка, – и чувствовала в этом что-то животное и отталкивающее. Бам-бам. Голова болела. Она знала, что Сергей хочет пригласить ее на танец, и она намеренно встала с другого края зала, а потом, видя неизбежность приглашения, прихватила за локоть какого-то одиннадцатиклассника в очках, в поту, который в продолжение танца дышал ей в ухо тяжело и старинно, как паровоз. Еще чуть-чуть, и он бы пустил на нее слюни, и оголенным плечам стало бы влажно, и вдвоем они потерялись бы в музыке с головой. Наконец София улучила время и исчезла, не попрощавшись ни с Волобуевой, ни с Сергеем.