«Если я скажу, что верю в поэзию, ты будешь надо мной смеяться…»
«Почему? На тебя это очень похоже».
«А ты, ты во что-то веришь?»
«А я ни во что не верю. Я, скорее всего, хочу все понять, узнать».
«Значит, ты веришь в знание».
«Возможно. Возможно, что тут ты права».
«Но человек ничего знать не может. Человек может только верить. Надеяться, что вера его вытянет, спасет».
«Твоя вера, Люба, как раз-таки тебя и погубит».
Люба обижалась и снова шла к мужу. Говорила, говорила. Он слушал вполуха.
– Она пишет, что вера нас погубит. А это неправда, неправда! Совсем не так! Ты ведь знаешь, о чем я? О поэзии, да? О вере, понимаешь? Все – в нас, в людях, все уходит внутрь. Мы все становимся невротиками. Уже стали.
– Безусловно, – язвил муж. – Ты уже самый настоящий невротик, зачем далеко ходить? А у меня, пожалуй, еще все впереди. Но ты позаботишься, чтобы довести дело до победного конца. – И горько вздыхал, жалея себя.
– Брось, брось! Не издевайся. Я говорю о серьезном. Весь мир перевернулся. Я чувствую. Ты можешь смеяться надо мной, можешь говорить, что я вещая Кассандра… Но… Посмотри, уже появился отдельный криминальный класс – как часть общества. Преступники, взявшие на себя основную функцию осуществления насилия.
– Ты о чем?
– Фрейд, «Недовольство культурой». Тьфу, дурной перевод. На английском звучит намного лучше:
– Ну да, ты же любишь Фрейда…
– Кто сказал?..
«Общество, все мы, – писала она N, – завершило работу по уничтожению насилия
«Ты хочешь сказать, что мы все потенциальные клиенты психиатров?» – задавалась вопросом N.
«Безусловно!» – отвечала L.
«В таком случае ты уже им являешься. Ею».
Мир был молод, полон надежды. Человек, рожденный для добра, пребывал в мире, где господствовало зло, и, тем не менее, жаждал жизни. Над ним сияли твердые небеса – как литое стекло, как зеркальная завеса. Что сказала жена Иова? Жена Иова, у которой не было слов. Но у нее было имя – Ситис, Ситидос. Иов страдал душою и телом, плотью своей.
Это Иов страдал. А жена его, Ситис, потерявшая десять детей, рожденная для лучшей жизни – принцессой? За три буханки хлеба продала она волосы свои – Сатане. Молила мужа: отпусти меня к детям моим, буду лежать среди мертвых детей моих. Не отпустил. Тогда пошла, легла среди скота, где и умерла.
Как удобна такая женщина. Бросив горькие слова, она тут же исчезает. Всего-то и хотела, чтобы был ее Иов мужчиной, а не овцой. Иову же предстоит излечиться и найти новую жену, Дину. Родить себе десять новых детей.
Все эти годы Элинор была рядом как живой упрек. Умирая, продолжала упрекать. Или ему так казалось, что упрекала. Нечистая совесть? Чем провинился он, этот новый Иов? Если Элинор – Ситис, то Фрост – Иов.
Фрост написал пьесу на восемнадцать страниц под названием «Маска разума». Иов и его жена. Господь благодарит несчастного, отдает ему должное за то, что тот помог распутать древнюю моральную дилемму: отсутствие связи между поступком и воздаянием за него. За страданием не следует вознаграждение.
Действительно, почему человек вечно ищет оправдания своим страданиям? Причина… Какая может быть причина? Разве причина может что-нибудь оправдать?
То есть между истинным воздаянием по заслугам и тем, что получает смертный человек от судьбы, на самом деле нет связи, которую он мог бы отыскать.
– Получается, что единственная награда за страдание – само страдание…
– Возможно…
– Роберт, почему ты не мог с ней говорить?
– Почему не мог? Еще как мог! Говорил. Только она молчала. Ненавидела разговоры, не позволяла трогать больное. Ни разу не произнесла имени своего – нашего! – первенца, Эллиота.
– Я тоже хочу говорить о больном. Нет, не хочу, мне необходимо! Словно вынуть из себя, извергнуть. Только никто меня не слушает. Может, поэтому и пишу. Иногда я думаю, что говорить о том, что болит, эгоистично. В конце концов, если у него не болит, зачем ему меня слушать?
– Из сострадания. Это единственная человеческая способность, что сродни любви. Может быть, выше любви. Элинор слушала мои стихи. Это то единственное, что она слушала.
– Он тоже иногда слушает то, что я пишу.
– Ну вот тебе и ответ. Единственная форма обращения. Завуалированная. Облагороженная. Опоэтизированная. Вот тебе и вся литература. Хотя… литература, пропущенная через некий волшебный кристалл… Это уже материал другого порядка. Кто стал бы слушать Иова? Был человек в земле Уц… Ну и что из того?
– Поэтому ты хотел быть поэтом? Чтобы быть услышанным?
– Ну, знаешь ли… Это уже удар ниже пояса.
