И будет прав. Прав, потому что читатель. Но они уже встретились, и происходит… все, что должно произойти, то и происходит. Нина смотрит в упор, Люба разглядывает ее.
мучительно вспоминает Джим Моррисон; колонки потрескивают, это старая запись. Две женщины разглядывают друг друга.
– Ты видела этих девочек в кафе? – Нина нарушает затянувшееся молчание. Гораздо легче говорить о других, о другом.
– Двоих? С рюкзаками? Я обратила внимание на высокую брюнетку. Странный тип лица. Удивительная погруженность в себя для такого юного возраста.
– Что странного? Подростки. Они все такие – слегка сумасшедшие. Мир для них существует в виде чувственных реакций. Больно или приятно.
– У тебя все просто.
– В жизни все очень просто. Это ты, Люба, все усложняешь. Эти девочки заменят нас.
– Заменят? Когда-нибудь, пожалуй, заменят.
– Да нет, они нас по большому счету заменят. Они родились уже приспособленными к этому времени. А вот ты, например, Любочка, реликвия. Таких женщин больше не делают.
– Это комплимент?
– Вполне возможно. Но таких, как ты, нет, таких уже точно не делают – не нужны. Не было, нет, не будет, и не надо! – Нина смеется.
– Ну, спасибо тебе!
– Почему? Для каждого времени нужны определенные люди. Среди бактерий, например, постоянно возникают все новые виды, для которых необходимы иные антибиотики. Так и люди. Для каждого нового века необходимы новые люди.
– И что со мной теперь делать? Да, я забыла спросить:
– Все! Я, конечно, предполагала, но реальность превзошла все мои ожидания. Ты не из этой жизни, тебе и жить-то тяжело. Ну, посмотри на себя!
– Нина, зачем ты все время пытаешься меня обидеть?
– А разве тебя можно обидеть?
– Ну вот опять…
Тот, кто называл себя поэтом и профессиональным истериком, все продолжал свой тихий, но настойчивый речитатив:
Все, что им нужно, это любовь. Одна лишь любовь.
– Почему ты решила, что
– О чем ты думаешь? Ты живешь во сне.
– Может, так лучше? Я иногда чувствую себя совсем девочкой, а иногда так, словно мое время уже заканчивается… Нет, не старушкой, но изношенной, усталой внутри. Может быть, я просто интенсивней живу, как ты думаешь?
– Разве ты живешь? Что ты делаешь для себя? Путешествуешь, видишь мир, у тебя есть друзья?
Как, однако, неудачно завязывается это знакомство в реале! Жалко Любу. Она, конечно, защищается, отбивается – но куда ей до ее товарки, до этой Нины, куда ей! В голове у нашей хитроумной писательницы N уже зреет план. Детали она пока еще только обдумывает, но сама идея привлекает: если соблазнить Любу, сделать предметом исследования для нового романа о женщине среднего возраста – уходящем, устаревшем типе женщины? Люба вызывает в ней брезгливую жалость, но материнские чувства, которые так сильны в этой слабой женщине, а еще нужда в привязанности, любви странным образом притягивают Нину. Это почти наркотик – зависимость, любовь-ненависть, любовь-презрение.
– Что в этом плохого? Женщина-писатель – очень хорошо. Тебе нужна подруга. – Люба вспоминает слова Роберта.
Разговор этот состоялся давно. Она тогда обиделась – испугалась, что Роберт ее отвергает.
– Еще скажи подруга по перу!
– Почему бы и нет? Общие интересы сближают.
– А у тебя… Роберт, у тебя разве был друг?
– Он был больше чем друг… самый близкий человек.
– Это тот, который погиб? Англичанин, да?
Но Роберт исчез, так ей и не ответив. Она думала – каждый раз так думала, – навсегда. Растворился, будто его и не было. Ночью же явился, лег рядом – поверх одеяла. Она ненавидела эти американские постели – со сползающей простыней, комком скатывающейся к ногам. Дома у нее имелись пододеяльники – изощренное постельное белье европейского человека. В гостиницах она подтягивала простыню до самого носа, края затыкала под матрас.
Вот он прилег сверху одеяла, под одеялом простыня, а между ними два слоя ткани. Матрас под ним слегка прогнулся. Может ли матрас прогибаться под призраком? Или он не призрак, и у них был… был, она точно помнит, у них был секс – коитус, совокупление, соитие, любовь, плотская близость.
