— Отец Ростислав! Любите моих детей, моих дорогих деточек, — елейным, дрожащим голоском тянул нараспев Крыжановский. — Не обижайте их, как обидели людей в Вилко-во. И вы, милые мои, не забывайте своего пастыря. Ведь я целых 8 лет не разлучался с вами. Ни одной требы не пропустил. Спешил к моим деткам из Одессы, как ангел-хранитель к новопросвещенному рабу божьему. А вы и года в Вилково не пробыли. Возлюбленные мои братья и сестры! Ухожу я от вас! Но вы не плачьте, не ропщите. Таков промысел божий. Даст бог, вернусь я к вам. Главное, делайте все, как я говорил, и тогда снова воссияет благодать над нашим приходом.
А через несколько минут Крыжановский отбросил в сторону и свои прозрачные намеки. Когда несколько прихожан при выходе из церкви начали усердно причитать: «На кого ты нас покидаешь, батюшка», Крыжановский растрогался до того, что отечески посоветовал:
— А вы пишите жалобы в епархию.
— Да как же, батюшка, малограмотные мы.
— Это ничего, — успокоил их пастырь. — Пишите как умеете. А я, в случае чего, буду здесь. Помогу.
Когда мы остались наедине, я возмущенно заметил Крыжановскому:
— Ваши подлые поступки не делают вам чести как священнику.
— Каждый делает то, что считает нужным, — цинично бросил он.
— Но ведь мы с вами люди духовные. Или для вас заповеди божьи не существуют?
— Ах, оставьте в покое бога. Он здесь нс при чем, — раздраженно отмахнулся отец Иоанн.
И это говорит священник, на коем почиет благодать божья! О, господи, так можно стать отступником, еретиком. Или ты, всевышний, испытываешь мою преданность к тебе? Но тогда дай мне увидеть, что моя честность, мое религиозное рвение нужны людям. Дай же мне силы просветить их, наставить на путь христова учения!
Я молился когда услышал за спиной скрип отворяемой двери. Худощавый высокий старик с выцветшими глазами, кряхтя, влез в комнату, и спокойно уселся на скамью у стены. Это был, как я позже узнал, Илья Чабан. За ним развалистой походкой пересек комнату широкоплечий детина с самодовольным выражением лица — Алексей Перлей. Вслед за ними протискался седовласый пожилой мужчина, с лицом, обезображенным экземой, — Николай Борщ. Этот нерешительно остановился на пороге.
Я в растерянности глядел на непрошенных гостей.
— Что, батюшка, недоволен нашим приходом? Не хотите даже здороваться? — нарушил молчание Чабан.
Я стал объяснять, что в чужую квартиру, тем более к батюшке, так входить нельзя. Надо постучать и попросить разрешения. А здоровается первым тот, кто вошел. Чабан хитровато прищурился, бросил снисходительно:
— Уж вы, извините, на первый раз, батюшка. Ошиблись — исправимся. Садись, Борщ, чего стоишь, как засватанный? — уже другим голосом крикнул он. — Видишь, батюшка молодой, свой в доску. Мы ведь, батюшка, первейшие помощники ваши, члены церковного совета. Нам с вами не одну чарку пить. А что, — подмигнул он, — может и сегодня пропустим по баночке в честь вашего приезда, а? Так будем знакомы, что ли? Чабан Илья Прокофьич, староста церкви.
И он первым протянул мне руку.
Я воспользовался минутной паузой, чтобы перевести разговор на другую тему. Все эти неуклюжие остроты и подмигивания неприятно покоробили меня.
— Значит, будем вместе трудиться и молиться, — примирительно сказал я. — Когда же приступим к приему церкви?
По изменившимся вдруг лицам собеседников я понял, что эти слова пришлись им явно не по душе. С минуту они переглядывались друг с другом, видимо, решая, кому отвечать. Наконец, Чабан кивнул Перлею, строго произнес:
— Ну, что, Алексей. Я сказал свое. Теперь твоя очередь.
— Отец... не знаю, как вас величать.
— Ростислав, — подсказал я.
— Отец Ростислав, мы люди простые, не ученые. Будем говорить напрямик. Вы у нас не первый и, надеемся, не последний. Мы, община, держим церковь, мы за нее и отвечаем. Вас прислали служить — служите, а в наши дела не вмешивайтесь. Мы от отца Иоанна церковь не принимали и сдавать не будем.
— А если в церкви окажется недостача?— возразил я, — или не будет хватать имущества?
— Это уж, как вам угодно. Мы до этого не касаемся.
Голос Перлея удивительно соответствовал его внешности. Слова вылетали из его мощной глотки большие, круглые, он точно стрелял ими. Спорить с ним было бесполезно. Но согласиться на его условия — значило молчаливо прикрыть мошенничество, проделки, которые, быть может, совершались в церкви. Нет, этого мне не позволяла совесть.
— В таком случае я принимать церковь не стану, — решительно сказал я.
— Дело ваше. — Тон Перлея стал еще более вызывающим, наглым. — Не хотите и не надо. Нам тоже такой сильно умный батюшка не нужен. Подумаешь, испугать чем захотел? Служить не будет! Да теперь вашего брата в достатке. Даром, что ли, духовные школы открыли! Ну что, церковь принимаете или нет?
— Нет.
— Ну, как хотите. Можете уезжать. Ключи от церкви мы вам все равно не дадим.
