Но мои ожидания оказались напрасными; к архиепископу меня не допустили. Тогда в моем дневнике появилась полная горечи и разочарования запись: «Жизнь большинства священников — это внешняя набожность и внутренний разврат. Во имя благополучия одного за счет другого они употребляют всякие средства без разбора: клевету, насилие, хитрость. нечеловеческую жестокость, проповедуя при этом страх божий. Основной слабостью священнослужителей является корыстолюбие. Весьма дружно и сознательно, с ясно определенным планом и хорошо изучив почву, которую им приходится обрабатывать, попы-плевелосеятели действуют по принципу: после нас — хоть трава не расти. Эти корыстолюбцы с целью наживы наперебой берут взятки с искателей духовных хлебов, лучшие места замещают людьми недостойными, которые низким поведением марают авторитет святой церкви. А что можно сказать о владыке — архиепископе Херсоно-одесском? Окружив себя собором телохранителей, отгородившись недоступностью от простых слуг божьих, он возлюбил стоять высоко, жить широко. Возложив свои дела по епархии на доверенных лиц, владыка предоставил им неограниченную власть. Духовенство должно рабски подчиняться и безмолвно сносить самовластные распоряжения этих господ. Доступ к владыке и даже в здание епархиального управления прекращен, не взирая на лица. Каждый опрометчивый шаг архиепископа является орудием, подрывающим авторитет церкви, а таких шагов немало допускает человек, самоуверенность и деспотизм которого стали среди священства притчей во языцех».
И как я только мог, рядовой приходский священник, мечтать о том, что его высокопреосвященство допустит меня пред свои ясны очи! Он не пожелал даже разобраться в моем прошении, а своим благословением передал его в руки епархиальной инквизиции, во главе которой восседал теперь пролезший на пост личного духовного секретаря митрополита Трофим Лютый.
Так мы встретились снова — всевластный временщик и его не в меру строптивый слуга. Лютый больше не скрывал своей ненависти ко мне. Потрясая кулаками, побагровев от злости, он кричал:
— Бунтовщик! Разлагатель прихода! Жал-кий проходимец, убирайтесь с глаз моих долой! Владыка вас не хочет видеть!
— А может быть, это вы, отец Трофим, не хотите? — не сдержался я.
— Ах так, отец Ростислав? Вы все упорствуете? — его гнев перешел в холодную ярость. — Тогда нам с вами говорить больше не о чем. Отправляйтесь в Котовск и пусть благочинный подыщет вам приход. У меня нет места для бунтовщиков. А не поедете — тем лучше. Будете запрещены владыкой как дезертир.
Мне не оставалось ничего другого, как последовать совету Лютого. Благо еще Петр Ушаков милостиво согласился принять меня под свою опеку. Без благословения архиерея я, конечно, не мог рассчитывать на постоянный приход. Из законного, посвященного в сан священника, я превратился в нелегального залетного прощалыгу-попа. Сегодня я в с. Калиновке, завтра — в Должанке, послезавтра в Артировке, а там — смотри, уже во Владимироке или в Илье. А по пятам гонится нужда.
Отмахаешь километров десять по грязи, отслужишь, прикорнешь, свернувшись калачиком где-нибудь на топчане, а утром — снова в путь. Опять странствования, опять тупая боль в ногах, опять точно свинцом налитая голова.
И за что это мне? Чем я провинился перед богом? И бог ли тут повинен? Ведь на мне самом почиет благодать божия, меня посвящали в сан высокопоставленные особы православной церкви Европы. А одного движения пальца Трофима Лютого было достаточно, чтобы я стал «проходимцем» и «аферистом». Что же всевышний молчит? Что же, слыша елейные слова о любви к ближнему и видя черные деяния Лютого, не вступится за своего верного раба, не накажет Иуду? Нет, как видно, в человеческом обществе не воля бога, а совесть и разум человека вершат добро и зло.
Вот почему я, духовный пастырь, должен, как какой-то темный элемент, прикрываясь поповской рясой, крадучись сновать по приходам, добывая себе хлеб на пропитание. Сколько же так может продолжаться?
Невольно приходят в голову еретические мысли, чувствую, как угасают силы, энергия, а вместе с ними и вера в высшую справедливость, в свое особое назначение. Но как я могу так рассуждать? Я, священник, наделенный божьей благодатью? Укрепленный верой, призванный нести ее в народ? Я отгоняю эти мысли, уповая на промысел божий, на милость господню.
Мучительные душевные переживания, жизненные неурядицы и скитания в конце концов надломили мой организм. Я почувствовал себя плохо и вернулся в Одессу.
Но вместо епархии я попал в больницу, где провел более месяца. Морально подавленный, находясь в тяжелых материальных условиях, я еще раз получил возможность убедиться в коварстве и эгоизме церковников. Никому из них не было до меня дела.
